Евгений Онегин - Александр Пушкин

XXI.

Спор громче, громче; вдруг ЕвгенийХватает длинный нож, и вмигПовержен Ленский; страшно тениСгустились; нестерпимый крикРаздался… хижина шатнулась…И Таня в ужасе проснулась…Глядит, уж в комнате светло;В окне сквозь мерзлое стеклоЗари багряный луч играет;Дверь отворилась. Ольга к ней,Авроры северной алейИ легче ласточки, влетает;«Ну, — говорит, — скажи ж ты мне,Кого ты видела во сне?»

XXII.

Но та, сестры не замечая,В постеле с книгою лежит,За листом лист перебирая,И ничего не говорит.Хоть не являла книга этаНи сладких вымыслов поэта,Ни мудрых истин, ни картин,Но ни Виргилий, ни Расин,Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,Ни даже Дамских Мод ЖурналТак никого не занимал:То был, друзья, Мартын Задека[69],Глава халдейских мудрецов,Гадатель, толкователь снов.

XXIII.

Сие глубокое твореньеЗавез кочующий купецОднажды к ним в уединеньеИ для Татьяны наконецЕго с разрозненной МальвинойОн уступил за три с полтиной,В придачу взяв еще за нихСобранье басен площадных,Грамматику, две Петриады,Да Мармонтеля третий том.Мартын Задека стал потомЛюбимец Тани… Он отрадыВо всех печалях ей даритИ безотлучно с нею спит.

XXIV.

Ее тревожит сновиденье.Не зная, как его понять,Мечтанья страшного значеньеТатьяна хочет отыскать.Татьяна в оглавленье краткомНаходит азбучным порядкомСлова: бор, буря, ведьма, ель,Еж, мрак, мосток, медведь, метельИ прочая. Ее сомненийМартын Задека не решит;Но сон зловещий ей сулитПечальных много приключений.Дней несколько она потомВсё беспокоилась о том.

XXV.

Но вот багряною рукою[70]Заря от утренних долинВыводит с солнцем за собоюВеселый праздник именин.С утра дом Лариной гостямиВесь полон; целыми семьямиСоседи съехались в возках,В кибитках, в бричках и в санях.В передней толкотня, тревога;В гостиной встреча новых лиц,Лай мосек, чмоканье девиц,Шум, хохот, давка у порога,Поклоны, шарканье гостей,Кормилиц крик и плач детей.

XXVI.

С своей супругою дороднойПриехал толстый Пустяков;Гвоздин, хозяин превосходный,Владелец нищих мужиков;Скотинины, чета седая,С детьми всех возрастов, считаяОт тридцати до двух годов;Уездный франтик Петушков,Мой брат двоюродный, Буянов,В пуху, в картузе с козырьком[71](Как вам, конечно, он знаком),И отставной советник Флянов,Тяжелый сплетник, старый плут,Обжора, взяточник и шут.

XXVII.

С семьей Панфила ХарликоваПриехал и мосье Трике,Остряк, недавно из Тамбова,В очках и в рыжем парике.Как истинный француз, в карманеТрике привез куплет ТатьянеНа голос, знаемый детьми:Réveillez-vous, belle endormie[72].Меж ветхих песен альманахаБыл напечатан сей куплет;Трике, догадливый поэт,Его на свет явил из праха,И смело вместо belle Nina[73]Поставил belle Tatiana[74].

XXVIII.

И вот из ближнего посада,Созревших барышень кумир,Уездных матушек отрада,Приехал ротный командир;Вошел… Ах, новость, да какая!Музыка будет полковая!Полковник сам ее послал.Какая радость: будет бал!Девчонки прыгают заране[75];Но кушать подали. ЧетойИдут за стол рука с рукой.Теснятся барышни к Татьяне;Мужчины против; и, крестясь,Толпа жужжит, за стол садясь.

XXIX.

На миг умолкли разговоры;Уста жуют. Со всех сторонГремят тарелки и приборы,Да рюмок раздается звон.Но вскоре гости понемногуПодъемлют общую тревогу.Никто не слушает, кричат,Смеются, спорят и пищат.Вдруг двери настежь. Ленский входит,И с ним Онегин. «Ах, творец! —Кричит хозяйка: — наконец!»Теснятся гости, всяк отводитПриборы, стулья поскорей;Зовут, сажают двух друзей.

XXX.

Сажают прямо против Тани,И, утренней луны бледнейИ трепетней гонимой лани,Она темнеющих очейНе подымает: пышет бурноВ ней страстный жар; ей душно, дурно;Она приветствий двух друзейНе слышит, слезы из очейХотят уж капать; уж готоваБедняжка в обморок упасть;Но воля и рассудка властьПревозмогли. Она два словаСквозь зубы молвила тишкомИ усидела за столом.

XXXI.

Траги-нервических явлений,Девичьих обмороков, слезДавно терпеть не мог Евгений:Довольно их он перенес.Чудак, попав на пир огромный,Уж был сердит. Но, девы томнойЗаметя трепетный порыв,С досады взоры опустив,Надулся он и, негодуя,Поклялся Ленского взбеситьИ уж порядком отомстить.Теперь, заране торжествуя,Он стал чертить в душе своейКарикатуры всех гостей.

XXXII.

Конечно, не один ЕвгенийСмятенье Тани видеть мог;Но целью взоров и сужденийВ то время жирный был пирог(К несчастию, пересоленный);Да вот в бутылке засмоленной,Между жарким и блан-манже,Цимлянское несут уже;За ним строй рюмок узких, длинных,Подобно талии твоей,Зизи, кристалл души моей,Предмет стихов моих невинных,Любви приманчивый фиал,Ты, от кого я пьян бывал!

XXXIII.

Освободясь от пробки влажной,Бутылка хлопнула; виноШипит; и вот с осанкой важной,Куплетом мучимый давно,Трике встает; пред ним собраньеХранит глубокое молчанье.Татьяна чуть жива; Трике,К ней обратясь с листком в руке,Запел, фальшивя. Плески, кликиЕго приветствуют. ОнаПевцу присесть принуждена;Поэт же скромный, хоть великий,Ее здоровье первый пьетИ ей куплет передает.

XXXIV.

Пошли приветы, поздравленья:Татьяна всех благодарит.Когда же дело до ЕвгеньяДошло, то девы томный вид,Ее смущение, усталостьВ его душе родили жалость:Он молча поклонился ей;Но как-то взор его очейБыл чудно нежен. Оттого ли,Что он и вправду тронут был,Иль он, кокетствуя, шалил,Невольно ль, иль из доброй воли,Но взор сей нежность изъявил:Он сердце Тани оживил.

XXXV.

Гремят отдвинутые стулья;Толпа в гостиную валит:Так пчел из лакомого ульяНа ниву шумный рой летит.Довольный праздничным обедомСосед сопит перед соседом;Подсели дамы к камельку;Девицы шепчут в уголку;Столы зеленые раскрыты:Зовут задорных игроковБостон и ломбер стариков,И вист, доныне знаменитый,Однообразная семья,Все жадной скуки сыновья.

XXXVI.

Уж восемь робертов сыгралиГерои виста; восемь разОни места переменяли;И чай несут. Люблю я часОпределять обедом, чаемИ ужином. Мы время знаемВ деревне без больших сует:Желудок — верный наш брегет;И кстати я замечу в скобках,Что речь веду в моих строфахЯ столь же часто о пирах,О разных кушаньях и пробках,Как ты, божественный Омир,Ты, тридцати веков кумир!

XXXVII. XXXVIII. XXXIX.

Но чай несут: девицы чинноЕдва за блюдечки взялись,Вдруг из-за двери в зале длиннойФагот и флейта раздались.Обрадован музыки громом,Оставя чашку чаю с ромом,Парис окружных городков,Подходит к Ольге Петушков,К Татьяне Ленский; Харликову,Невесту переспелых лет,Берет тамбовский мой поэт,Умчал Буянов Пустякову,И в залу высыпали все,И бал блестит во всей красе.

XL.