Жизнь и творчество Александра Грина - Ирина Васюченко

Героиня романа сама не понимает, что с ней творится. А это то самое, чего устрашилась прекрасная Галадриэль из сказки Толкиена, не посмевшая прикоснуться к Кольцу Всевластия. Мудрая и могущественная волшебница знала, что это искушение даже ей не по силам. Галадриэль боялась превращения, которое, не затронув ни ее царственной красоты, ни провидческого дара и колдовских познаний, медленно, тайно искалечит душу, сделав из феи — чудовище.

Суть превращения, что совершается в «Блистающем мире» с Руной Бегуэм, та же. Но мысль, выраженная Толкиеном ясно, как истина, постигнутая разумом, у Грина предстает в обличье тайны, доступной лишь интуиции. Это далеко не единственный, может быть, и не главный мотив романа, но это его главный конфликт. Вызов Друда толпе, его дерзкие полеты напоказ в цирке и клубе воздухоплавателей волнуют по-иному. Здесь нет спора равных личностей или равновеликих идей. Печальное озорство, что побуждает Друда вводить в смятение косное людское стадо, хотел того Грин или нет, выдает собственную человеческую уязвимость героя. Тоску его одиночества. Казалось бы, что за дело до этих глупых беснующихся человечков ему, которому и небо — дорога?

Кстати, именно «Блистающий мир» стал поводом для одного примечательного разговора, о котором вспоминал впоследствии Юрий Олеша. Плененный оригинальностью интриги и богатством фантазии сочинителя, он при встрече с Грином стал от души хвалить роман. Но комплименты не обрадовали автора. Оказалось, он считает себя не фантастом, не мастером авантюрного сюжета, а символистом, что по тому времени выглядело нелепым анахронизмом.

Грин с досадой объяснил собеседнику, что его роман не о летающем человеке, а о парении духа. Печальная надобность растолковывать такие вещи не профану, не мальчишке, а писателю Олеше — красноречивое свидетельство состояния умов. Серебряный век умер, настала эпоха, которуй не занимал дух, будь он парящий или падший, пленный или вольный. Классовая борьба, технический прогресс, футбольный матч — все что угодно казалось интереснее и важнее.

Вы, возможно, возразите, что дух и сегодня мало кого занимает, а на первом месте теперь бизнес. И что кукла Барби привлекательней любой феи. И что футбольный матч по-прежнему… Вот спор, в который я и не подумаю вступать. Если для вас здесь есть проблема выбора, делайте его, пожалуйста, сами. Такие вещи каждый решает для себя.

ИГРА С РОКОМ

Я предлагаю вам новую, чудную по результатам игру, которая при удаче утысячерит ваше счастье, а при неудаче магически усилит несчастье.

«Каждый человек должен играть». Эта сентенция, оброненная героем «Блистающего мира» в легком приятельском разговоре, содержит одну из заветных гриновских истин. Любой мало-мальски приметный обитатель Арвентура в душе игрок. И хоть у них случаются жестокие схватки друг с другом, главным партнером в игре остается судьба. Роком Доггера из «Искателя приключений» становится его гений художника. Для Руны Бегуэм это жажда власти. Для Томаса Гарвея, героя романа «Бегущая по волнам», это тоска о Несбывшемся.

Впрочем, она живет в душе любого из героев Грина, но Гарвей нашел слова для этого чувства, дал ему имя: «Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись среди своего мира, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не начинает ли сбываться Несбывшееся? Не ясен ли его образ? Не нужно ли теперь только протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие черты?

Между тем время проходит, и мы плывем мимо высоких, туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня».

Жизнь Гарвея проходит в странствиях, по видимости бесцельных, но заполненных для героя сосредоточенным вглядыванием, вслушиванием: надо не пропустить знака Судьбы. Игра с подобным партнером не знает мелких ставок, и Гарвей, потративший годы на поиски своего Несбывшегося, уже на первых страницах романа является человеком уставшим.

Уставшим, но не сломленным. А волшебные страны хороши тем, что такое упорство не остается без награды. Но и тогда, когда во внезапном стечении обстоятельств герой улавливает долгожданный знак, главная игра впереди. Несбывшееся чревато опасными приключениями. Хоть его берега «туманны», от человека, желающего достичь их, требуются смелость, азарт, горячая кровь в жилах — самые что ни на есть земные свойства.

Отсюда созданный Грином уникальный сплав традиций сказки, приключенческого романа и русского символизма. В его книгах, насыщенных символами, вместо полубесплотных аллегорических фигур действуют искатели приключений, жадно и требовательно влюбленные в жизнь. Таким героям под стать крепко закрученные сюжеты. Они, хоть и ждут Несбывшегося, но не сложа руки. Люди действия, они ищут обогащения, подобно Нэфу из рассказа «Вперед и назад», ввязываются в любую авантюру, как Санди из романа «Золотая цепь», легко и безоглядно рискуют, как Давенант из «Дороги никуда». Некоторых, как Юнга в рассказе «Клубный арап», проигравшего в карты собственную жизнь, манят «страсти нечистые, но сильные». К таким писатель относится отчужденнее, но с пониманием и не без сочувствия.

По-настоящему беспощаден Грин к посредственности. Когда в поле его зрения попадает персонаж без особых примет мысли, чувства или, на худой конец, порока, кажется, будто он рассматривает в микроскоп насекомое: «Второй путник был круглолиц, здоров и неинтересен в той степени, в какой бывают неинтересны люди, созданные для работы и маленьких мыслей о работе других. Молодой, видимо, добродушный, но тугой и медлительный к новизне, он являлся того рода золотой серединой каждого общества, которая, по существу, неоспорима ни в чем, подобно столу или крепко пришитой пуговице. Сама природа отдыхает на таких людях, как голодный поэт на окороке».

Признаться, в юности мне чрезвычайно импонировало такое высокомерие гриновского взгляда на большую часть человечества. Но со временем понимаешь, что все здесь не так просто, в том числе и для автора. К тому же в наши дни подобный пассаж может покоробить читателя тем сильнее, что еще не забыт пресловутый антимещанский пафос советской литературы. Она ведь приучала не принимать всерьез человека, если он «замкнулся в узком мирке», ставит выше общественных дел свое «мелкое счастьице», а следовательно, пошл и бездуховен. Достаточно одухотворенным и заслужившим право на такую привилегию как собственное достоинство считался лишь тот, кто исполнен преданности государству и партии и ради них готов пожертвовать чем угодно.