Жизнь и творчество Александра Грина - Ирина Васюченко

Ирина Васюченко

ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО АЛЕСАНДРА ГРИНА

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ[1]

Вас это интересует, но посмотрю я, не скорчите ли вы кислую усмешку в конце. Потому что у нас разные характеры, и каждый представляет вещи по-своему.

Говорят, литературному критику положено быть неукоснительно объективным. Если вы, читатель… Да, хотя вы школьник, а мне за сорок, я буду обращаться к вам так.

Писатель Грин, «в миру» Александр Степанович Гриневский, фамильярности терпеть не мог, и нам, говоря о нем, подобает сохранять манеру, которая бы ему не претила.

Итак, читатель, если вы тоже придерживаетесь мнения, что критик обязан строго блюсти беспристрастность, считаю долгом предупредить: я не собираюсь этого делать. Александр Грин — любимый писатель моего отрочества, когда я была в вашем возрасте, он был для меня так важен, что я, имея привычку часто и с жаром разглагольствовать о литературе, о Грине предпочитала помалкивать.

Многие полагают, что он автор по преимуществу приключенческий, сочинитель жутких и увлекательных историй о похождениях моряков, золотоискателей, беглых каторжников и т. п. Другие находят его главную прелесть в том, что он тонкий лирик, жизнерадостный, светлый талант, оригинально и трогательно пишущий о любви и природе, «Рыцарь Мечты», как часто называют его.

Во всех этих суждениях есть свой резон, теперь я готова это признать, хотя сама думаю иначе. Но в юности расхожие мнения подобного рода меня ужасно бесили. А вот опровергать их я не решалась. Было странное чувство, будто, толкуя о Грине, я рискую выболтать самые сокровенные и опасные тайны своей души. Ни за что бы не поверила, что придет время, когда я напишу о нем книгу. Да еще для школьников! Будучи подростком, я считала его исключительно взрослым писателем, но главное, автором, понять которого по-настоящему дано только мне.

И вот я делаю эту, на мой тогдашний взгляд кощунственную, попытку. Вам же, юный любитель критической объективности, открою профессиональный секрет: таковой вообще не бывает. Не существует в природе. Литература — дело субъективное, искусство слова говорит не со всеми, а с каждым. В этом смысле я в свои четырнадцать, присвоив известного писателя одной себе, была не так уж неправа. Чтение художественного произведения — это ведь разговор наедине, он по сути интимен, его смысл создается двоими — автором и читателем.

Газета сообщает всем одинаковую информацию: там «славно потрудились», здесь кого-то убили или подписали о чем-то соглашение. Книга скажет вам одно, вашему соседу другое, мне третье. Если то, что она говорит, вам безразлично, вы не станете ее дочитывать. Если оно безразлично мне, я не возьмусь о такой книге писать. Это значит, что она либо создана не для меня, либо просто плоха, пуста. Но стоит ей задеть хотя бы одну живую струнку, и прощай беспристрастность.

Нет, разумеется, можно запретить себе вслух восхищаться и возмущаться, изъять из текста восклицательные знаки, до предела ужесточить логику, сохранить невозмутимо рассудительный тон от начала до конца — все это дело не столь уж хитрое, когда умеешь владеть формой. Но сути изменить невозможно: критик пристрастен. Как всякий, кто не глух к художественному слову. Читательская субъективность неотменима, даже если это нам не по вкусу. А в отношении к Грину особенно важно осознать, принять душой эту закономерность. Иначе ничего не выйдет. Вы спросите, почему? Погодите.

БЫЛИ И НЕБЫЛИЦЫ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГРИНЕ

— Это он, — сказал Консейль.

— Человек из тумана, — ввернул Гарт.

— В тумане, — поправил Вебер.

— В поисках таинственного угла.

— Или четвертого измерения.

Вы читали Грина? Хорошо, если да. Если нет, поправимо. Хуже всего, если не читали, но верите, что знакомы с ним по кино- и телеэкранизациям. Из-за них (хотя были и другие причины) писатель, загадочный для современников, чью судьбу и личность окружали небезобидные вымыслы, а творчество вызывало крайне разноречивые суждения, посмертно приобрел репутацию, благостную до слащавости.

Создатели многочисленных фильмов «по мотивам» сделали невозможное. Истолковали «Колонию Ланфиер» как обличение любителей наживы. «Бегущую по волнам» утопили в беспредметной водянистой меланхолии. Из волшебной струящейся материи «Алых парусов» скроили простенькое руководство для незамужних: дескать, жди терпеливо, мечтай невинно, и жених обязательно придет.

Ну да, это старые фильмы. Однако ж отпразднованное в 1990 году 110-летие писателя ознаменовалось новыми «шедеврами». Телеэкран явил миру еще одну Ассоль, по части умильного жеманства не уступающую героине давнего фильма, и достойного своей избранницы Грэя, недалекого молодцеватого парня. Оба добросовестно изображали восторг мечты, но было заметно, что паруса парусами, а без «Волги» с пупсом, как у людей, им все-таки не по себе.

Впрочем, и это милость, если вспомнить, как расправились с романом «Дорога никуда» авторы телеспектакля «Человек из страны Грин», превратившие имя юбиляра в географическое название, а одну из наиболее сложных его вещей — в байку про честного бедняка, который жил бы да поживал, не будь на свете каналий-богачей. Участие нескольких хороших актеров не спасло дела, а Петренко-Стомадор, создавший крупный, мрачновато причудливый, вправду гриновский характер, просто выломился из общего замысла, сломав его хлипкую картонную конструкцию. Что до «Золотой цепи» и «Ста верст по реке», тут только и можно пошутить в духе восточных сказок: каждое из этих телезрелищ хуже другого.

Предвижу возражение в духе рассказчика «Повестей Белкина»: мол, кто не проклинал авторов экранизаций, кто с ними не бранивался? На их произвол могли бы посетовать и Пушкин, и Толстой, и… Действительно, Грин терпит бедствие в такой хорошей компании, что не стоило бы останавливаться на этом, если бы в данном случае к оглуплению и обсахариванию писателя не приложили руку собратья по литературному цеху. Это они сформировали имидж наивного мечтателя Грина, мало смыслившего в суровой действительности, зато романтично воспевшего светлое будущее и беззаветный подвиг, оптимистическую любовь и нерушимый моральный кодекс.

Назвать это недопониманием значило бы умножить пустословие, которого и так довольно вокруг имени писателя. Имидж не упрощен, он лжив. Сказала бы — до смешного, не окажись он столь живучим. Массовое сознание падко на примитивные ярлыки и весьма неохотно отказывается от них. У тех, кто пытался объяснять Грина по-иному, до недавних пор были связаны руки. Попробуйте что-нибудь доказать, если все мало-мальски веские аргументы находятся в сфере запретного!