Затерявшийся в кольце бульваров - Климман Михаил

Эксперимент доказал, что голову поднимать больно и тяжело, поэтому тестирование себя и карманов Дорин провел лежа. Собственно, проверять пришлось только джинсы и карман рубашки – куртка тоже отсутствовала. Равно как и деньги, документы и ключи.

Он был в сорочке, которую выстирал вчера вечером, перед тем как лечь спать. Андрей с удовольствием купил бы новую, но не знал, где это можно сделать ночью, да к тому же падал с ног от усталости. Мужик он был не слабый, но пройти вот так вдруг, ни с того ни с сего больше двадцати километров, да еще с жестокого похмелья, – такое испытание его вчера подломило.

Рубашка на нем была слегка влажной, то ли не высохла за ночь, то ли от утренней росы. Дорин напрягся и сел. Голова болела и кружилась, тошнило. На этот раз он обнаружил себя не на бульваре, а на каком-то пустыре. «"Хорошенького понемногу…" – сказала бабка, вылезая из-под автобуса и попадая под трамвай…» – неизвестно откуда всплыла в его памяти эта присказка.

Невдалеке видны были футбольные ворота без сетки, чуть подальше – двухэтажные бараки, в которых прошло его детство. Там была общая кухня, туалет и по двадцать квартир на каждом этаже. Ни ванной, ни душа советскому человеку не полагалось. Андрею казалось, что таких трущоб в Москве уже не осталось.

Ай да дедушка, ай да молодец. В этот раз сомневаться в том, что его чем-то отравили, не приходилось. Никакого спиртного он вчера не пил, а головная боль и тошнота были явным свидетельством о постороннем вмешательстве в его организм. К тому же, как бы он ни устал вчера, не проснуться, когда его вытаскивали из дедушкиной квартиры, грузили в машину, везли сюда, на пустырь, и выбрасывали, он не мог. Только если спал слишком крепко, под глубоким наркозом, так сказать.

Интересно, зачем его одели? Он потер виски, попытался подняться – получалось плохо. Что же им помешало вышвырнуть его в одних трусах? Дорин покосился на ноги – на нем были ботинки, носков, правда, не наблюдалось. То, что работали как минимум двое, Андрей не сомневался ни на секунду – старик был такой комплекции, что даже в молодые годы мог, наверное, в лучшем случае сдвинуть Дорина с места, а сейчас…

Интересно, зачем «они», кто бы они ни были, если просто хотели его ограбить, произвели целый ряд совершенно бессмысленных и трудных действий – надели на него рубашку, джинсы, ботинки, потом далеко отвезли? То, что было вокруг него, центром Москвы никак не было. Андрей вообще сомневался, Москва ли это…

Он все-таки поднялся на ноги и поплелся к домам. «Расследование» придется пока отложить. Голова не очень хочет соображать, да и жизнь надо привести в порядок. Дорин брел, пошатываясь, и про себя усмехался. Он и не подозревал о существовании в глубине души своей таких бездн юмора.

А улыбался Андрей воспоминаниям, когда и при каких обстоятельствах в последний раз он был в подобном положении. Он прокрутил пленку памяти и понял, что это было где-то тридцать лет назад, ему лет восемь—десять, и мать отпустила его вместе со Славкой Куренковым в парк Горького, где по воскресеньям собирались марочники. Ему было выдано полтора рубля и строго приказано не опоздать к обеду.

А он увлекся. Сначала они разбежались со Славкой, а потом он просто вошел в раж. Марки были такие замечательные, такие красивые, и их было так много! Больше всего ему нравились китайские, не за красоту, а потому, что на них внизу были написаны номер серии и номер марки в серии, и их можно было подбирать, руководствуясь этими цифрами. И когда серия собиралась полностью, появлялось блаженное ощущение полноты, завершенности. А еще его влекли непонятные и заковыристые названия стран – Габон, Гваделупа, Тува, Сиам. А еще… Да мало ли что могло привлекать десятилетнего пацана в новом и разноцветном мире.

Короче, когда он очнулся, выяснилось, что у него нет больше денег. Ни одной копейки. Отложенный на метро пятачок (на автобусе можно было проехать зайцем, а вот в метро – никак) тоже ушел на покупки. Когда это произошло, Андрей не заметил, а если бы и заметил, вряд ли смог бы остановиться – уж больно все было… и слов не найти, чтобы рассказать, как оно было.

Дорин пришел к станции метро в надежде уговорить какую-нибудь тетку-контролершу пропустить его бесплатно. Прийти-то пришел, но подойти робел… Стоял в сторонке, смотрел на женщину, прикидывал, как лучше с ней заговорить, понимал, что скорее всего, даже наверняка, пропустит, но сильно трусил и никак не мог сдвинуться с места… Тут-то и появился Славка, который в отличие от Дорина…

Из-за барака вышла толстая девочка лет восьми в грязном платье, посмотрела на Андрея и заканючила:

– Дядь, дай рубль… Дядь, дай рубль…

На втором этаже открылось окно, и оттуда выплеснули грязную воду, похоже от стирки. Дорин с запозданием отклонился и получил несколько капель вонючей жидкости. Он непроизвольно полез в карман, но ничего, кроме сложенной бумажки, там не обнаружил. Развернул ее, прочел, написанный Лениным почерком телефон какого-то Мити, сложил и сунул обратно.

– Девочка, – спросил он сквозь тошноту и головную боль, – как это место называется?

Та, не говоря ни слова, кинулась за угол дома, откуда появилась минуту назад, и сразу же послышался ее рев:

– Мама, мама, ко мне дядя пристает и за попу хватает.

– Алексей, – отозвался неприятный женский голос, – ну-ка, иди посмотри, кто там к Эльвире липнет.

Дорин, еще не осознав, что произошло, каким-то шестым чувством почуял опасность, развернулся и потрусил в сторону. Обернувшись метров через пятьдесят, он увидел на месте девочки мускулистого мужика в майке и со штакетиной в руках. «Зачем такому – штакетник?» – подумал Дорин. Мужик, словно услышав вопрос Андрея, объяснил. Он пристроил деревяшку в руку так, что средний палец был сверху, а безымянный и указательный снизу, слегка сжал кисть, и штакетина, горестно крякнув, развалилась на две половинки. Он погрозил одной вслед Дорину и скрылся за углом.

Андрей с трудом добрел до дерева и присел в теньке отдышаться. Ни одной разумной мысли в голову не приходило. Где он? Что это за место такое, где помои льют прямо на головы, дети шантажируют взрослых, обвиняя их в сексуальных домогательствах, а взрослые пальцем ломают толстую деревяшку? Не продолжение ли все это клофелинового состояния?

Но он отлично знал, что нет. Просто это была другая жизнь, которой он не знал, да и не хотел знать. Вид снизу, так сказать.

Андрей осмотрел себя, как мог, где не мог, голову, например, ощупал. Парика на нем не было, щетина уже скорее смахивала на бороду, а для продажи у него ничего не осталось. Вряд ли кого-нибудь сейчас прельстят поношенные джинсы, ботинки и рубашка. Обручальное кольцо, в качестве объекта продажи, Дорин не рассматривал. Странно вообще, что ночью его не сняли. Но если тебе нечего продать, ты можешь продать себя.

В голове появилась трусливая мысль – пойти к домам, которые виднелись неподалеку, домам, а не баракам, поймать там машину и попросить отвезти его к Гришкиному магазину. Брайловский деньги предлагал, да и без того было понятно, что он всегда поможет. Андрей понимал, что выглядит странновато в одной рубашке без куртки или пиджака, в ботинках на босу ногу, но сегодня он выглядел все-таки лучше, чем вчера. Рубашка была почти чистая, а «французская небритость» придавала ему даже некоторую респектабельность.

Смущали два момента, даже три. Во-первых, проклятое ухо, которое сверкало как проблесковый маячок: «Вот он я – беглый преступник, берите меня», во-вторых, нежелание оказаться ни к чему не способным и при первых же трудностях прибежавшим просить о помощи.

А в-третьих, что делать, если он приедет к Брайловскому, а того нет на месте? Что делать? Ждать? Ехать в магазин к кому-то еще? Клянчить у Гришкиных служащих? Из кассы они не дадут, а своих у них не окажется.

Дорин плюнул в сердцах, встал и отправился на поиски цивилизации, решив предложить кому-нибудь себя в качестве разнорабочего.

ГЛАВА 15

На табличке с номером дома было написано: улица Северная. Есть ли такая в Москве, Андрей не помнил и пошел дальше. Вокруг было пустынно, даже дежурных мамаш и бабушек, прогуливающих детей, нигде не было видно. Хотя нет, вон одна, качает синюю коляску. Дорин вспомнил прочитанную где-то историю о том, как некоего великого режиссера спросили: «Если в сценарии вам попадется строка: "На улице было пусто, даже не видно ни одной собаки", как вы ее снимете в фильме?» «Я сниму, – ответил гений, – пустую улицу и по ней бежит маленькая, поганая собачонка».