Командир подлодки. Стальные волки вермахта - Гюнтер Прин

– Я официально приказываю вам.

– Я получаю приказы от коменданта лагеря.

Посмотрим, – сказал инспектор. – Ваша фамилия?

– Я начальник партии Прин.

Он вытащил блокнот и записал мою фамилию.

– Ну, теперь вы собираетесь приказать людям работать?

– Я уже сказал – нет.

– Почему «нет»? – спросил толстый.

– Я отвечаю за здоровье людей.

Инспектор произнес:

– Довольно, – и повернулся к толстому: – Пойдем, незачем больше тут оставаться.

Они вышли в дождь и пошли, держась рядом, по лугу к шоссе, где их ждала машина из министерства.

Когда мы вернулись с работы, меня вызвали к коменданту лагеря. Толстый из министерства и тонкий инспектор сидели в комнате Лампрехта с видом лицемерной торжественности, как пара школьников, которые, прокравшись к учителю, ждут, чтобы увидеть наказание виновного.

– Объясните, пожалуйста, что случилось в «Хундсгруне», комрад Прин, – сурово сказал Лампрехт.

Я коротко описал ему события.

– Это верно? – спросил он у ожидающих.

Оба кивнули.

– Поскольку руководитель группы покинул нас в понедельник утром, я назначаю вас на его место, комрад Прин. Я совершенно согласен с тем, что вы сделали.

– Позор! – задохнулся чиновник из министерства, вставая. Инспектор тоже встал. – Вы пожалеете об этом, Лампрехт! – выкрикнул он, уходя.

Больше ничего не произошло. Через четыре недели Лампрехт уехал в отпуск и оставил меня своим заместителем.

Мое выдвижение руководителем группы оставило лагерь относительно спокойным, но последнее назначение привело многих в ярость. Старшие, бывшие в лагере больше двух лет, чувствовали себя особенно задетыми. Правда, они ничего не сказали, но, обращаясь ко мне, говорили в строго официальной манере. Я был слишком занят, чтобы беспокоиться об их чувствах. Утром я справлялся с канцелярской работой, остаток дня торопился на мотоцикле от одной строительной площадки к другой.

Как-то вечером мне позвонил мельник, владевший расположенной неподалеку от Хундсгруна мельницей. У него украли ветчину, и, вероятно, совершил кражу один из группы, работающей там.

– Когда вы обнаружили кражу?

– Три дня назад.

Я пообещал разобраться и повесил трубку. Чертовски неудобно. Если ветчину украли три дня назад, теперь она наверняка съедена. Самое лучшее – удастся обнаружить кости. В этих обстоятельствах построение вряд ли могло помочь. Вечером, когда выключили свет, я устроил обыск в шкафчиках. Я шел с фонарем от шкафчика к шкафчику, от кровати к кровати. Ветчина обнаружилась под соломенным матрасом у мальчика из Дрездена. Она была совершенно не тронута, не отрезано ни единого кусочка. Я приказал начальникам группы и отряда явиться ко мне вместе с мальчиком, маленьким, бледным, с торчащими ушами. В его черных глазах таился ужас побитой собаки.

– Ты взял ветчину с мельницы?

Долгая пауза, потом почти неслышно:

– Да, сэр.

– Почему?

Молчание. Я подошел к нему:

– Почему ты украл?

Он стал плакать. Он плакал молча, только лицо морщилось и слезы катились из глаз. Он ничего не говорил.

– Почему ты не отвечаешь?

Он раз или два попытался что-то сказать, но захлебнулся рыданиями и замолчал окончательно. Было ясно, что от него ничего не добиться.

– Ладно, – сказал я. – Ветчина останется здесь, а ты покинешь лагерь завтра утром. Уйдешь первым, ты понимаешь. Не надо присутствовать на построении.

Он щелкнул каблуками, стоя смирно. Слезы все еще катились по его лицу.

– Вот уж на кого не мог подумать, – сказал начальник группы, когда мальчик ушел.

После ухода обоих руководителей я лег на койку и стал обдумывать случившееся. Какая досада, что все произошло во время моего командования. В дверь постучали.

– Войдите.

Мантей, один из старших работников, стоял в дверях. В мерцающем свете свечи его лицо выглядело суровым, почти злым.

– Я хотел поговорить с вами, комрад Прин.

Я сел.

– Прошу.

– Я пришел насчет парня, укравшего ветчину, – сказал он.

– А какое отношение это имеет к вам? И почему он сам не пришел?

– Он ревет, – коротко ответил он. Мантей был один из старших здесь, ему почти исполнилось двадцать три, шахтер из Рура. Социалист, один из лучших работников и хороший товарищ.

– Он сказал, что вы приказали ему уехать, – продолжал он, – а я хочу просить вас позволить ему остаться.

– Я не могу, мальчик – вор.

– Он украл ветчину, – резко ответил Мантей, – потому что ему нужны деньги, его мать больна, и он хотел послать ей хоть немного.

– Вы сами верите этому?

– Да, – ответил он убежденно.

Честно говоря, я тоже верил. Этот несчастный ревущий негодяй не был обычным вором. Уж настолько я мог понимать людей. И то, что Мантей просил за него, было хорошим признаком. Но должна быть дисциплина. Я не мог допустить это, как бы мне ни хотелось.

– Послушай, – сказал я как можно дружелюбнее, – ты должен знать, что если я оставлю все как есть, то каждый сукин сын придет и скажет: «Вы закрыли глаза в тот раз, когда украли ветчину, почему вы не делаете это и для меня?» И что тогда? Нет, парень должен быть наказан, а кроме того, представь, какое впечатление произведет, если люди станут говорить, что добровольный трудовой корпус – банда воров?

– Мне наплевать, что будут говорить где-то, – грубо сказал он. – Вы, кажется, не хотите понять, какое впечатление это произведет на мальчика. Когда бедный парнишка вернется домой к больной матери и безработному отцу и скажет, что его выгнали, потому что он вор, ему будет нелегко справиться с этим, можете быть уверены.

Я встал. Мы были одного роста и смотрели друг другу прямо в глаза.

– Довольно, – сказал я. – Я решил, вопрос закрыт. А теперь идите спать.

Он с минуту постоял со сжатыми губами, потом повернулся и вышел. Я снова остался один. В первый раз я осознал дилемму: с одной стороны – судьба личности, с другой – благополучие общества. Я решил в пользу второго, и я знал, что так буду решать всегда, как бы трудно это ни было.

Его не было на утреннем построении, и, насколько я мог понять, он ушел до начала работ. Я заметил, что люди в колоннах выглядят недовольными, но ничего не сказал. Я надеялся, что в конце концов все обойдется. Я еще не набрался достаточно опыта руководства людьми и не знал, что любое противостояние должно пресекаться сразу, чтобы оно не затянуло вас, как болото.

Когда вечером работники вернулись, их ожидала горячая еда. Я вошел в столовую, когда все сидели за столом.

– Добрый вечер, – сказал я.

Никто не ответил. Они тихо и в то же время лихорадочно разговаривали между собой, наклонившись друг к другу. Внезапно послышался короткий смех. Хриплый голос в конце стола громко произнес:

– Мы посолим для него его ветчину.

Я поднял голову и посмотрел в направлении, откуда шел голос, но не смог определить, кто говорил.

– После обеда всем построиться в классной комнате, – приказал я.

На мгновение все стихло. Потом шепот возобновился громче, чем раньше. Я почувствовал, что это испытание для меня. Если я провалюсь, окажусь в их власти. Это будет концом дисциплины в лагере. Я понимал, что не должен таким образом разочаровывать Лампрехта.

Через полчаса все собрались в комнате, где проводили собрания. Был ноябрь, снаружи было уже темно. По белым стенам в свете свечей двигались тени. Я противостоял им.

– Товарищи, вы все знаете, что случилось. Я обязан исключить одного из наших рядов, потому что он вор. Я знаю, многие находят это наказание слишком жестоким, но я вынужден быть жестоким в интересах нас всех.

На скамейках в конце послышался ропот, нараставший с каждой минутой. Я помолчал мгновение. Они продолжали ворчать. Тогда я заревел как можно громче:

– Кому не нравится, может сразу убираться!

Шарканье ног. Кто-то встал, за ним другой, а потом вышли тридцать человек. Мантей был одним из первых. Я передал группу их руководителю, а сам последовал за этими тридцатью.

– Построиться во дворе! – скомандовал я.

Они неохотно подчинились.

– Через полчаса получите свое имущество и покинете лагерь. Больше вы к нему не относитесь. Любой, кто окажется здесь позже, – нарушитель. Разойдись!

Затем я вернулся в зал и информировал остальных. Они встретили новость молча, никто не осмелился комментировать. Я вернулся к себе. Я чувствовал себя несчастным, потому что мне было жалко уходящих и жалко, что пришел конец товариществу. Это был неприятный инцидент, вызвавший мое сожаление, но я прошел через это. Работа продолжалась как раньше. Через несколько дней я услышал, что военно-морской флот дает возможность морякам торгового флота вступить в него. Все это время я мечтал вернуться в море, теперь мечта полностью захватила меня. Я вступил в военно-морской флот в Штралзунде в январе 1933 года. Снова я начинал с самого дна, как простой матрос.

Глава 8 УЧЕБА ПОДВОДНИКА