ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ. НЕМЕЦКИЕ ИСТРЕБИТЕЛИ НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ 1941-1945 - Адольф Галланд

В то время, когда гражданская война в Испании близилась к своему концу, в Центральной Европе политические события вдруг приобрели драматический оборот. Идея аншлюса, находившаяся в скрытом состоянии еще со времен Первой мировой войны, с новой силой вспыхнула в Австрии, а 12 марта 1938 года она стала реальностью. События в Австрии высвободили дорогу бурному политическому потоку. Лозунг "Дамой в рейх"- обладал гипнотическим воздействием и, поощряемый умелой и активной пропагандой, побуждал всех проживавших за пределами рейха немцев к проведению демонстраций. То, что данное движение могло привести к войне, не следовало сбрасывать со счетов.

Все это расстроило мои надежды на то, что время моего отзыва из легиона "Кондор" будет оттянуто. В берлинской штаб-квартире, занятой подготовкой возможных воздушно-наземных операций против Чехословакии, вдруг осознали, насколько важную роль будет играть в любой наземной операции поддержка истребителей. И тут же вспомнили о тех бесчисленных поступавших из Испании день за днем, неделя за неделей рапортах, в которых содержался накопленный опыт наших летчиков-истребителей в ходе огневой поддержки военных действий. Бережно хранимые в аккуратных маленьких стопках, они лежали в сейфах военно-воздушного министерства. Наконец-то и до них дошла очередь, их нужно было изучить, чтобы потом использовать в практических целях. В связи с этим требовались летчики с опытом боевых действий на фронте, то есть летчики из Испании, — и к моему сожалению, я был одним из тех, кто приобрел наибольший опыт в такого рода военных действиях. Берлин становился все настойчивее и проинформировал командование легиона, что мой следующий преемник должен быть принят немедленно и сразу же введен в круг своих обязанностей, для того чтобы я мог как можно быстрее очутиться в Германии. Более того, на этот раз был выбран особенно способный офицер и летчик, который должен был возглавить мою третью эскадрилью.

На этот раз я ничего не мог поделать. Мое полное приключений пребывание в Испании наконец близилось к концу. Как командир эскадрильи, я был, по сути, владыкой в моем собственном королевстве. Здесь я впервые узнал, что дружба во фронтовых условиях сильно отличается от какой-либо другой — дружба, которая чудесным образом выдерживала все испытания. Я проникся большой симпатией к испанцам, их стране и к их образу жизни. Во время одного из множества временных затиший тем летом я совершил короткое путешествие вместе с командиром авиаполка и командиром первой эскадрильи в Севилью, а потом другое в Тетуан, в Африку. Туда мы летали на моем "Юнкерсе-W34" и провели несколько андалусских ночей со всеми сопутствующими удовольствиями. Однажды вечером, когда мы в приятном расположении духа сидели в баре отеля "Кристина", к нашему столику подошел человек в штатском и попросил разрешения поговорить с командиром. Несмотря на его темные волосы, мы сразу догадались, что перед нами немец. Он доложил командиру, что он офицер, только что прибывший в наш легион из Германии через Рим, — это и был мой преемник, лейтенант Вернер Мельдерс.

Мое настроение сразу резко упало. Поэтому я без особой теплоты приветствовал Мельдерса, что, конечно, было несправедливо, ибо в том, что его выбрали в качестве моего заместителя, не было его вины. Даже напротив, вряд ли можно было бы найти лучшую кандидатуру на это место. Вскоре я узнал его поближе как прекрасного офицера и великолепного летчика. Он стал моим другом, которого я очень высоко ценил. Вместе с ним я совершил наши первые инструкторские полеты, как раз во время развернувшегося вскоре наступления в южном направлении. Под командованием Мельдерса моя старая эскадрилья пересела на "Ме-109", как до этого уже сделали 1-я и 2-я эскадрильи, а из наших старых самолетов "Не-51" была сформирована эскадрилья под номером 4. За последние несколько месяцев войны в Испании Мельдерс завоевал себе первое место среди летчиков-истребителей легиона "Кондор". А когда несколько лет спустя мы с ним совершали свои первые боевые вылеты через Западный Вал, я был благодарен, что могу поучиться на его опыте, перенять его блестящую, четкую манеру самолетовождения. В то время он был самым молодым командиром авиаполка в германских военно-воздушных силах.

Я попрощался с моей эскадрильей, а заодно с войной и с Испанией. Расставание было нелегким. Бросив последний взгляд на мой старый добрый "Не-51" под номером 78, на котором за время гражданской войны в Испанки я совершил более трехсот боевых вылетов, я ощутил какое-то сентиментальное чувство — ведь эта машина была со мной в стольких жарких передрягах! За нами гонялись неприятельские самолеты "кертисс" и "рата". Она не раз получала боевое крещение огнем во время зенитных обстрелов, так что вся была изрешечена пулями, но каждый раз благополучно доставляла меня обратно домой. Почти каждая ее часть неоднократно заменялась либо по причине изношенности, либо из-за повреждений в результате вражеских действий. Но все время самолет и летчик были преданы друг другу. Как все-таки странно: нечто, к чему у тебя есть глубокое, почти нежное чувство привязанности, считается просто безжизненным предметом.

МЕЖДУ ВОЙНАМИ И ПАРАДАМИ

В августе 1938 года после пятнадцатимесячного отсутствия я вновь ступил на землю Германии. Я ощущал себя матросом, сошедшим на берег после длительного и полного приключений плавания. Мирная Германия, с ее чистотой и порядком, с ее процветающими городами, горами и холмами, лесами и озерами, с ее людьми, исполненными уверенности и творческой энергии, была прекрасна. Тем не менее весь этот порядок, дисциплина и сознательность заставляли меня чувствовать себя как-то неловко. Жизнь в Испании управлялась суровыми законами гражданской войны, которые не позволяли проявляться ни уважению, ни милосердию. Однако в результате жизнь являлась более свободной, представлялась в более грандиозном масштабе, в том числе предлагала больше возможностей для молодого поколения проявить смелость и решительность. Я почти ощущал, что немецкая форма, которую я носил, мне не подходит. Причем это было обусловлено не столько самой формой, сколько официальной рутиной, связанной с ней: теми предписаниями и жесткими правилами, которые необходимо было соблюдать.

В военно-воздушном министерстве, где я должен был доложить о своем возвращении из Испании, подобные ощущения явно усиливались. Министерство в Берлине теперь располагалось в огромном новом здании на углу Лейпцигерштрассе и Вильгельмштрассе. Оно было битком набито офицерами с белыми и малиновыми полосками на безукоризненно отглаженных брюках. "А, из Испании! — говорили они — Ну-ка, расскажи, дружище, как там дела? Мысленно они, так сказать, похлопывали меня по спине в знак одобрения, но было заметно, что за их любезными словами скрывается совсем другая мысль: "Парню следует отдать должное и ловко провести его". Было очевидно, что они никогда не поймут, что мы ощущали, летая над астурийскими холмами или над Эбро.