Последние сто дней рейха - Джон Толанд

Поскольку не только Большая Тройка, но и западные партнеры стали даже более разделены, то если бы Великобритания и Америка не разрешили свои противоречия на следующий день, то надежды на достижение успеха в Ялте оказались бы ничтожными.

В 9 часов 35 минут 2 февраля "Куинси" прошел через проход в противолодочных заграждениях на входе в бухту Валлетты. Стояло теплое безоблачное утро. По обеим сторонам канала собрались толпы народа - все пришли посмотреть на человека в коричневом пальто и твидовой шляпе, сидевшего на мостике. "Куинси" медленно прошел мимо стоявшего у причала "Ориона", и Уинстон Черчилль, одетый в морскую военную форму, с сигарой, торчащей изо рта, помахал рукой. Человек на мостике помахал в ответ. Тут все повернулись к Рузвельту, и вдруг наступила тишина. Иден подумал про себя, что "это была одна из тех минут, когда все, казалось, замирает и чувствуется наступление исторического момента".

Неожиданно молчание было нарушено - над головой заревели "спитфайры" сопровождения, прогремел салют из пушек, и корабельные оркестры на кораблях заиграли "Усеянное звездами знамя" - государственный гимн США.

Франклин Делано Рузвельт улыбнулся своей кривой улыбкой, явно получая удовольствие от приема. Это было началом того, что могло стать апогеем его жизни.

Через несколько дней он и еще два других человека будут иметь невероятную возможность приступить к созданию нового мира.

На его лице лежала печать прожитых лет и страданий, но виделась также и решимость, и осознание своей собственной судьбы. Во время прощания с миссис Рузвельт в Вашингтоне он еще раз подтвердил свои большие надежды, возлагаемые на Ялтинскую конференцию. "Я смогу добиться успеха в укреплении моих личных отношений с маршалом Сталиным", - сказал он супруге.

Несмотря на болезнь, Рузвельт был решительно настроен продолжить создание и укрепление прочного и справедливого мира для всей планеты. Отношения между ним и Черчиллем были превосходными и доверительными. В 1940 году, когда Великобритании угрожала смертельная опасность, Рузвельт подверг риску свое политическое будущее, направив помощь по ленд-лизу. После этого он постоянно читал Черчиллю лекции об аморальности колониализма. На Рузвельта совсем не производили впечатления официальные заверения Великобритании о том, что "в Британском Содружестве следует установить самоуправление", и он был решительно настроен помочь зависимым народам включая и тех, что проживали в Британской империи, - добиться самостоятельности.

"Мне кажется, вы хотите покончить с Британской империей", - как-то в частной беседе сказал ему Черчилль. В этом не было никакого сомнения. "Колониальная система - это война", - признался Рузвельт своему сыну Эллиоту. "Если эксплуатировать природные ресурсы Индии, Бирмы, Явы, выгребать богатства этих стран, но ничего им не давать, ни образования, ни приличного уровня жизни, ни минимальных услуг медицинского обслуживания, то все это приведет к отрицанию организационной структуры мирного урегулирования еще до того, как оно будет достигнуто". Но колониализм был лишь одной из проблем, которую пришлось решать в Ялте, и накануне вылета из Америки Рузвельт вызвал к себе Бернарда Баруха{10} для того, чтобы посоветоваться.

Барух, однажды охарактеризовавший себя как "мастер очевидного", был готов к разговору и протянул Рузвельту письмо, где давался совет: "В Библии и истории есть многочисленные примеры миссий, за которые бралось бесчисленное множество людей для того, чтобы помочь своим соотечественникам.

Ни у кого прежде не было таких возможностей, как у Вас, и Вам в скором времени придется их реализовать.

Вы реализуете не только надежды всего человечества, но у Вас есть возможность сделать успешными все прежние попытки добиться мира, которые принесут плоды... Мы можем извлечь уроки из прошлого. Ваша миссия должна быть успешной. И прежде всего мои молитвы за тех, кто с надеждой смотрит на Вас, и я знаю, что Вы не подведете наши чаяния".

Глубоко тронутый, Рузвельт сказал, что генерал-майор Эдвин Ватсон, его секретарь, будет читать ему это письмо перед каждой встречей. "Я не возьму тебя с собой, Берни, - сказал Рузвельт. - У тебя морская болезнь, но я обещаю, что не буду выдвигать никаких, условий для подписания мирного разговора. Когда я буду делать это, то ты будешь сидеть рядом с папой". "Не выдвигайте никаких предложений", - посоветовал Барух и положил руку на плечо президенту, такую фамильярность он позволил себе впервые. "И запомните, - добавил он, - где бы вы ни сидели, вы должны сидеть во главе стола".

На глазах Рузвельта выступили слезы и, садясь, он опустил голову, скрывая необычное для него проявление эмоций.

Джордж Маршалл пришел на доклад к президенту 2 февраля в начале двенадцатого. К ним присоединился адмирал флота Эрнст Кинг. Маршалл и Кинг были поражены, насколько президент выглядел бледным и осунувшимся. Не подозревавший о произведенном впечатлении, Рузвельт с интересом слушал их рассказ о неудачных встречах с британскими начальниками штабов и резкой реакции английских союзников на план форсирования Рейна войсками Брэдли.

Президент попросил принести карту и после тщательного ее изучения заметил, что хорошо знает эту местность, поскольку однажды проехал на велосипеде по сельским дорогам в районе Бонна и Франкфурта, и полностью одобряет план Эйзенхауэра. Маршалл и Кинг не хотели больше утомлять своего главнокомандующего и через полчаса ушли. Уже на катере, который доставлял их на берег, они не могли оправиться от впечатления, которое на них произвел внешний вид президента. Их лица выражали тревогу, но в присутствии команды они старались не показывать этого.

Незадолго до полудня Черчилль вместе с дочерью Сарой и в сопровождении Идена поднялся на борт "Куинси". На ленче премьер-министр, сам еще не совсем оправившийся от болезни, вел разговор, проявляя свой острый ум и блестящее ораторское искусство. Во время разговора Рузвельт упомянул, что Атлантическая хартия никогда не подписывалась Черчиллем и что он сам написал имя Черчилля на копии документа. Он также шутливо выразил надежду, что Черчилль поставит вторую подпись, сделав хартию настоящим документом. Черчилль также не без иронии заявил, что недавно перечитывал Декларацию независимости и с радостью обнаружил, что она была воплощена в хартию.

После ленча Иден сказал Стеттиниусу, что, по его мнению, президент выглядел более раскованным, чем на встрече в Квебеке осенью, но в дневнике записал: "... при взгляде на него создается впечатление, что он теряет силы". Стеттиниуса слова Идена не успокоили. Он все еще прекрасно помнил, как все тело и руки Рузвельта тряслись на инаугурации во время обращения к нации. Еще на ленче Рузвельт вскользь заметил, что спал ночью по десять часов во время поездки на Мальту, но так и не чувствовал себя выспавшимся.