Восковые куклы - Елена Мордовина

— Ага! Проворонил даму, старая развалина! Сейчас поглядим, что ты выбрал… Итак, «Время закрытия». Балинт Кеньореш. Этот угрюмый, упадочный венгерский опус, всецело посвященный закату и умиранию духа, как выразились бы наши критики. Конечно же, — он отчаянно зашипел, и от этого шипения Ральфа Афанасьевича невольно передернуло. — «Крыши»! Янес Фисшер, Швеция, шесть минут… и «Похороны последнего цыганского барона» Джейн Рогойски. Блестяще, иного я от тебя и не ожидал сегодня. «Пенальти» ты, конечно же, не отметил, ручаюсь, ты даже не вспомнишь сейчас, о чем этот фильм, и об израильской «Лулу» тоже запамятовал…

Он отвлекся. Мимо прошел молодой переводчик, который не так давно срывал аплодисменты у микрофонной стойки.

— Вовсе неправда ваша, Михаил Никифорович, я только путаюсь в решении относительно этих картин, я не могу рубить сплеча и так просто оценить то, что мне, старику, может быть, и не совсем понятно касательно проблем молодости. А вот что я действительно не могу вспомнить, о чем это, — он указал пальцем на какую-то строчку в оценочном билетике, — никак не вспомню и все мучаюсь…

— Ну, Ральф Афанасьевич, вы уж совсем сдали, если не заметили, что фильм длится девяносто минут, и посмотреть его сейчас вы никак не могли, а нетрудно догадаться. Он начнется через полчаса в Красном зале. Я обязательно пойду, говорят, замечательный светлый фильм, не лишенный, однако, некоторого трагизма и такой прозрачной философичности, присущей только восточным культурам. Составите мне компанию?

— Такая незадача, Миша, я договорился встретиться здесь с семьей, и через полчаса мы идем в Голубой зал смотреть «Охоту на бабочек» Иоселиани, ради чего, собственно, я сюда сегодня и выбрался… Даже не соображу, как поступить.

— И в который раз ты собираешься смотреть «Охоту на бабочек»? Мы же с тобой вместе были на премьере. Или ты хочешь уверить меня, что желаешь снова насладиться сценой прибытия поезда в первых кадрах? Нет, ты что-то темнишь…

— А почему нет? Почему не в сотый раз «Прибытие поезда»? Прошлое создается энергией будущего. Как бы это объяснить? Не может быть так, чтобы фильм, который стал одной из основ сознания миллионов людей, наравне с «Одиссеей» Гомера и, скажем, какой-нибудь знаменитой оперной арией, по какой-то случайности не был снят. Мне кажется, Иоселиани именно это хотел подчеркнуть. Все обстоятельства сводит в одну точку энергия восприятия будущего человечества.

— Кажется, я начинаю понимать… Нечто подобное Бродский называл «звуковой неизбежностью»… Это в поэзии. В кино — не знаю, как такое обозначить.

— Если сознание всего просвещенного русского общества построено на фундаменте, краеугольным камнем которого есть «Преступление и наказание», то этот роман не мог быть не написан. Не могло быть так, чтобы сняли что-нибудь другое, а не «Прибытие поезда», это зависело даже не от них, не от поезда, не от машиниста, движения людей на платформе провоцировались не ими самими, а всеми давящими из будущего сознаниями поколений, для которых теперь каждое движение этого нелепого на первый взгляд человека так же незыблемо, как строение солнечной системы, карта Гималаев или вкус кофе… А вообще, ты как всегда прав. Я поссорился с женой, и мне все это гадко, и давай больше не будем об этом…

Он прошел по коридору, и словно бы прокрутилось невидимое колесо настройки радиоприемника.

— Значит, длина мундштука означает только половое различие?

— …нам повысили арендную плату…

— Я говорю: «Так хотите вы танцевать или нет?» А они сидят, как невменяемые, и говорят то да, то нет.

— …эти милые керамические туфельки…

— …угадывается двойная культурная апелляция: и к киноэстетике Пазоллини, и…

В первый раз он увидел этих ребят, когда смотрел фестивальные короткометражки. Казалось, ребята попали сюда случайно. Тогда он все время пытался отвлечься и смотреть на экран, но краем глаза все-таки замечал их. Они сидели на ступеньках в проходе и целовались. Потом мальчик вышел, а девушка постоянно глядела то на экран, то в сторону входа, ожидая, когда тот вернется. Вот он появился. Свет выхватывал мальчика только частями. Одет он был весьма странно: вроде бы и одежда была на нем новая, не с чужого плеча, но какая-то несоразмерная — сорочка вытянута чуть не до колен, а широченные брюки обрезаны выше щиколотки. Через плечо висела лохматая сумка, а глаза были скрыты за ярко-оранжевыми очками, никак не подходящими к брюкам и сорочке. Ходил он изгибаясь, словно укрепленная за два конца веревка или тряпичная кукла, и по-щенячьи презрительно щурился. Девушка обняла его, и они продолжили целоваться.

Вскоре к ним присоединился другой мальчик, с клочковато выстриженными волосами канареечного цвета и нарочитой, наигранной имбецильностью во взгляде и манерах. Фазы его движений были разъяты, словно во вспышках стробоскопа, и весь он казался каким-то ненастоящим.

Удивило Ральфа Афанасьевича не столько то, что молодые ребята эти были бесконечно чужды всему, что творилось здесь, сколько некая отстраненность ото всей остальной публики и некая общая тайна, словно марево облекавшая всех трех. Он поделился сомнениями своими с Михаилом Никифоровичем, но тот лишь засмеялся в ответ.

— Они — живые, только в этом возрасте люди настоящие, чувствующие окружающее с максимальной открытостью. Не смотри, что они странные. В конце концов, они такие же в душе героические ребята, как и те турецкие курды, ничем не хуже, те же бунтари! Ну разве они виноваты, что нет реального повода бунтовать?

— Заметно, что мальчики весьма пьяны… Они будто не знают дороги, нет, не сравнивай их с теми тремя курдами, их буйство совершенно хаотично, бессмысленно, направлено на разрушение их же самих, разве ты этого не понимаешь?

— Брось эти глупости! Слушай, что я тебе расскажу сейчас. Можешь ты рассудить? Я прогуливался поздно вечером, когда заметил в подворотне своего дома двух пьяных людей. Они переругивались. Чуть поодаль стоял мальчик и выжидательно молчал. Когда я шел обратно, то встретил того же мальчика, он что-то искал у афишной будки и не заметил меня. Довольно долго он там возился. Я гляжу — дорогу по направлению к нему перебегает человек в очках лет так тридцати пяти, с ясными глазами, рыжими усиками и аккуратно подстриженный, в черном костюме, в галстуке и с кейсом. Делает вид, что стоит в стороне, и через пару минут, как бы лениво прогуливаясь, подходит к мальчику. Я слышу только отрывки их беседы. Человек интересуется, сколько мальчику лет, допытывается, чем тот собирается заниматься, когда вырастет. Я отметил подозрительную манеру общения — то он проведет по руке мальчика, то вдруг погладит по голове, а на прощанье он его со спины так ласково взял за грудную клетку и так потряс, как собак трясут иногда, что аж кожа ездит на ребрах. И я все мучался — что это за человек привязался к мальчику, что у него могут быть за мысли… А он такой человек приличный: ровные зубы, умный, проницательный взгляд, на безымянном пальце темное кольцо, но было, было в нем нечто инфернальное, — он подмигнул Ральфу Афанасьевичу и громко расхохотался, нисколько не опасаясь потревожить соседей. — Оказалось, все очень просто: это был следователь, и они только что задержали тех двоих, а мальчик в это время далеко был, но он понял, что мальчик с ними, вот он и подошел спросить, что тот здесь делает. А мальчик ответил, что пока те двое не вернутся, он так и будет здесь стоять и их дожидаться. И я вроде сначала поверил этому следователю, и домой спать пошел, а ночью вдруг сомненье меня снова взяло, и до сих пор понять не могу, что это за человек был.

Ральф Афанасьевич, пользуясь извечным правом стариков, самым неделикатным образом принялся наблюдать за фигуркой, двигавшейся между бронзовых скульптур.

Он наблюдал, как девушка разглядывает выставочные экспонаты возле бильярдной залы. Она медленно бродила по квадратному возвышению среди керамических шаров и чугунных нагромождений, изображавших, по-видимому, насекомых, и так запросто щелкнула по носу бронзовую фигурку самурая, что старик обомлел.

Девушка двигалась весьма расковано и грациозно, однако, не успела еще, выражаясь словами завзятых лошадников, приобрести шлюсс. И что ему только в голову взбрело видеть в этом нежном существе с курчавой головкой, вздернутым, хотя и несколько широким носиком, глупенькими глазками, и вообще, существе до чрезвычайности наивном и несмышленом, видеть в нем демона?

Теперь же некоторая душевная оттепель посетила его, и он даже залюбовался беспечным созданьем, внушившим ему совсем недавно отчаянный мистический ужас, ничем не объяснимый, однако, вполне ощутимый и даже, как ему показалось, солоноватый на вкус. Особенно приметно было в этой фигурке то юношеское нетерпение, с которым она перемещалась от одной застывшей глыбы к следующей, будто пытаясь в каждой из них найти что-то. Но искомое не находилось, и ее несло все дальше и дальше, от бронзовой Смерти, торгующей бронзовыми красками к безобразной щербатой Луне, к Хромому Ангелу, и ничто не увлекало так юную душу, чтобы она хоть на мгновенье приостановилась и зачаровалась волшебным образом, созданным скульптором.