Привал с выдернутой чекой - Анатолий Гончар

– Чудо, что мы смогли их задавить! – Находившийся все время при командире сержант Синюшников допил последние капли остававшейся в бутылке воды и продолжил: – Я же на фотографирование с Беловым ходил. Если бы не ходил – никогда бы не поверил, ну мы их и накрошили! Девяносто восемь человек, и половина в полосе работы нашей группы. А еще ротный сказал: человек двести, не меньше, ушло. Изначально человек триста было. Без брехни! Как мы их положили – непонятно. Ротный говорит: думал, что все тут останемся. На «вертушки» только и надеялся, что прорвутся сквозь бурю. Точно без чуда не обошлось.

– Чудес на свете не бывает! – Болотников, разобрав автомат и разложив детали на трофейном рюкзаке, взялся за чистку. – А бывает выучка и профессионализм. Мастерство не пропьешь.

– Мастерство мастерством, – не стал лезть в бутылку Синюшников, – но пятикратный перевес… Не договорив, он замолчал, а подал голос сегодня почему-то молчаливый Козлов.

– Чудеса бывают, – уверенно заявил он, – еще как бывают! Со мной вот тоже чудо случилось, слава тебе, Господи! – Сказав, он истово перекрестился.

Болотников и еще несколько разведчиков недоумевающе вытаращились в его сторону. Столь искренней веры за старшим головной тройки раньше не наблюдалось. Нет, он конечно, как и многие, поминал Господа в бою, иногда, правда, и не очень лестно, и в церковь, возможно, перед отправкой в Сирию сходил. Но чтобы вот так, с фанатичным блеском в глазах? Даже после боя это было для него странным. Поэтому в первое мгновение у многих появилась мысль: уж не прикалывается ли тот, уж не богохульствует ли в своей якобы ревностной молитве? И не расплывется ли сейчас лилейной улыбкой? Но нет, Козлов оставался совершенно серьезен.

– Правду говорю, мужики! – начал он уверять продолжавших пялиться на него братьев-спецназовцев. – Чудо это было, не иначе! Я же сегодня на одного гада напоролся, он в меня прямо в упор стрелял. Не мог он промазать, не мог, а пули как будто вверх уходили. Я так и стоял (у меня патроны кончились), а он все стрелял, стрелял, стрелял. Стрелял и мазал. Я чуть в штаны не наложил. А как зарядился, так в него весь магазин одной очередью и выпустил.

– Повезло тебе! – глубокомысленно покивал Болотников.

– Какое, на фик, повезло! – возмутился Козлов. – Мужики, я же говорю: чудо!

– Конечно, чудо – в штаны не наклал, – усмехнулся Болотников, – а мог.

– Да пошли вы к лешему, – всерьез рассердился Козлов. – Я правду рассказал.

– Да верим мы тебе, верим, чего только со страха не покажется! Я вот тоже однажды… – начал старший сержант, но договорить ему не дали.

– Погоди ты! – одернул его Бубликов. – Рассказывать не хотел, все равно не поверите, да теперь ладно. Видите на руке ссадину?

– Ну видим, и что? – обиженно буркнул Илья, которому не терпелось рассказать только что выдуманную историю. – Царапина какая-то.

– Царапина, все верно, – согласился Бубликов. – А у меня, между прочим, граната под ногами разорвалась, точнее, между ног, а осколок только кожу на кисти процарапал да в ушах зазвенело. Как такое могло быть?

– Да говорю же, повезло! – упорствовал Болотников.

– Везет – это когда пуля мимо прошла, а когда граната под ногами взорвалась и ты живой – это что-то другое.

– А может, это не граната была? Маленький фугасик какой-нибудь? – выдвинул предположение Болотников.

– Да я видел ее! – помотал головой Вадим. – Прямо под ноги упала и грохнула, а негра того Семен снял. Он и взрыв должен был видеть. Семен, ты видел?

– Я и как гранату негр метнул видел, – отозвался Буковицын. – Я еще тогда удивился, как это: взрыв – а ты на ногах стоишь. Не убило – это ладно, – неопределенный взмах рукой, должный означать: «Что ж, мол, бывает». – А вот как ты целый совершенно остался, я тоже, хоть убей, не понимаю. Не могли все осколки мимо пройти!

– А что, если это фугас без оболочки был? – предположил Чебуреков, до того молчавший и только беспрестанно переставляющий пулемет с места на место. – В виде гранаты?

– А это идея! – тут же подхватил Болотников.

– А у них такие есть? – засомневался Бубликов, все же принимая такую версию как возможную. Во всяком случае, она все объясняла, а Козлову, вообще-то, могло и показаться.

– Да наверняка. – Схватившись за подкинутую идею, заместитель командира группы принялся ее развивать. – У них в этой ИГИЛ чего только нет! Всякой приблуды хватает. А это, может, фугас для работы в помещениях был. Кинул чуть впереди себя, противника глушануло, а сам ты целый остался. И внешний вид с гранатой один в один, чтобы панику навести.

– Но меня же не глушануло… – продолжал сомневаться Бубликов.

– Так то в помещении, а это на открытом воздухе. Разница – небо и земля.

– Может, и так, – согласился Бубликов, но небольшие сомнения остались…

Глава 7

В душе все переворачивалось – странно видеть людей, с которыми совсем недавно общался, мертвыми. Молодые, здоровые, они, казалось бы, вот только сейчас были живыми и жизнерадостными. Человеческая психика странна, она отказывается воспринимать факт того, что эти парни уже никогда не поднимутся и не станут прежними, – во всяком случае, моя отказывалась. Двое ребят из третьей группы были страшно изуродованы: прямое попадание гранатометных выстрелов, еще у двоих разбита пулями голова, лицо изувечено до неузнаваемости. Казалось бы, все это страшно, а вдуматься – естественное течение жизни, мы все когда-то умрем. Кто-то раньше, кто-то позже. И поди узнай, кто был более счастлив?! Продолжительность жизни не имеет значения. Не имеет значения, во что ты веруешь и веруешь ли вообще. За порогом смерти либо ничто – это для атеистов, либо рай или что там для верующих в богов? И в обоих случаях возраст смерти ничего не решает. Разве что длинная жизнь дает возможность для покаяния, для исправления собственных ошибок, а ранняя смерть даруется для недопущения изменения участи, что уготована душе в посмертии? Я скептик, я ничего не принимаю на веру. Я не безбожник, я, может быть, больше других жажду, чтобы Бог был, чтобы существовал некий добрый дядечка, создавший нас всех, но я никогда не мог понять Бога. Создать столь несправедливый мир – в чем гениальность божественной задумки? Или известное выражение «Что наша жизнь? Игра!» – имеет более глубокое значение, чем мы полагаем? Что, если этот мир подарен нам для познания самих себя? Что, если все эти трудности и беды служат одному – развеять нашу беспросветную скуку в райском будущем? Десятки вопросов, на которые у меня нет ответа. А парни лежат – безмолвные, неподвижные. Отбушевавший свое ветер покрывает лица серой, темнеющей в ранах пылью, начинают слетаться мухи. Вскоре их будет здесь сонм, гудящий, ползающий по телам сонм, и это тоже жизнь, и жизнь, более значимая для планеты Земля, чем наша – человеческая. Если хорошенько вдуматься, мы есть паразиты, уничтожающие все вокруг. Доминантное существо, как раковая опухоль пожирающее землю и обитающие на ней виды. А мухи? Да, мухи тоже могут убивать, нет, не убивать – способствовать убийству! Перенося, распространяя всевозможные заразы, но жизни они порождают больше. Ими питаются мелкие зверьки, птички, зверьками и птичками питаются более крупные божьи твари, и так до самого верха пищевой цепочки. К тому же муха, как это ни покажется парадоксальным, настоящий санитар природы – она утилизирует дерьмо и трупы. По всему выходит, муха для живого Земли, в отличие от нас, – благо. А разве не так?

Рокот вертолетов вывел меня из молчаливых раздумий. Раздумий глупых, бессмысленных, раздумий только для того, чтобы занять время.

– Товарищи, – командир роты обратился к личному составу, – в ближний вертолет грузим раненых. Убитых ребят в дальний.

Все правильно – из-под винтов летит поток пыли, зачем лишний раз подставлять под нее раненых парней? Мертвым пыль не страшна. Для них вообще в этом мире уже ничего не осталось страшного.

«МИ-8» садится совсем рядом, песок летит в лицо, наконец-то найденные очки позволяют не отворачиваться. Дверцы в вертолетах открыты, лестницы опущены. Все, грузимся.

Первыми в небо ушли «вертушки» с убитыми и ранеными. Затем мы. Взлетаем. Бойцы хмурые и неразговорчивые. Смерть любит тишину.

В пункте временной дислокации все как обычно: прилет, построение, только сегодня баня отложена, и оружие на этот раз мы чистим сами, за себя и за погибших товарищей, никто не протестует. Чистим почти молча. Ротный предлагал залить оружие маслом и отложить чистку на завтра, мы отказались. Завтра отдых. А сейчас чистка и баня. Но баня потом.

А после бани и плотного ужина меня неудержимо, прямо-таки с непреодолимой силой потянуло в библиотеку, благо она еще работала. Она вообще, как выяснилось, была открыта круглые сутки. Я тихо вошел в уже знакомое помещение. Ничего не изменилось, книги стояли на своих местах. А разве могло быть по-другому? Твердые цветные обложки неизъяснимым образом притягивали. Хотелось взять первую же попавшуюся книгу и раскрыть на любой странице. Книга в руках это… это… это книга. Не бездушный электронный носитель, а настоящее воплощение в бумаге чьей-то мысли.