Дневники Клеопатры. Книга 2. Царица поверженная - Маргарет Джордж

После торжественного шествия начались пиршества. По примеру Рима по всему городу были расставлены столы, и публику приглашали угощаться мясом, лепешками и неиссякаемым морем вина за счет дворца. Вполне в духе Диониса.

Сама я, правда, осталась во дворце и с удовольствием любовалась тем, как пировали наши служители. Они гуляли под освещенными деревьями, танцевали, пели, пили вино. Здесь люди вели себя пристойнее, чем на улицах.

Уже светлело, когда вернулся Антоний, не усталый и не шатавшийся, но оживленный. Плаща на нем не было, туника была помята и заляпана потом, на шее красовались гирлянды цветов и ожерелья из трав. Его приветствовали, ему рукоплескали, им восхищались, и он светился от радости, словно розовеющая на востоке заря. Пробежав по траве, муж подхватил меня, как тот молодой кавалерист, которым он внутри и остался, оторвал от земли и закружил. У меня пошла кругом голова, Антоний же заливался смехом.

— Идем!

Взяв за руку, он повлек меня к стоявшему у моря храму Исиды.

— Давай полюбуемся отсюда рассветом! День не заканчивается, пока солнце не поднимется заново.

Шесть дней спустя я в церемониальном наряде Исиды опять восседала на золоченом троне, установленном на высоком серебряном помосте. Снова рядом со мной находились дети, снова тон церемонии задавал Антоний. Но сама церемония была иной. На сей раз речь шла о провозглашении нашей Восточной империи.

Окончательные детали ритуала мы определили лишь поздно ночью, дня три спустя после триумфа. До того времени продолжались работы: люди подметали улицы, а из города бесконечной вереницей тянулись повозки, нагруженные оставшимся после празднования мусором, поскольку я не хотела, чтобы на объедках пировали бездомные собаки, крысы и вороны. Артавазда мы решили не убивать, а заточить в темницу. Таким образом этот триумф, наполовину превратившийся в шествие Диониса, проявит свое отличие от римского аналога: больше гуманности и меньше жестокости.

— Хотя у нас многое было по-другому и это не римский триумф, но как только о нем узнают в Риме, там придут в ярость, — сказала я Антонию.

— Меня их ярость не волнует. — Он пожал плечами, откинувшись на своем ложе и нашаривая валик, чтобы подложить под плечо.

— А мне кажется, что волнует, — возразила я. — Не в твоем характере намеренно злить людей. — Я помолчала. — Конечно, ты поступил умно, придав церемонии черты, отличающие ее от римского триумфа. При желании всегда можно сказать, что это совершенно иной обряд. Ты даже одет был не как римский военачальник, а как Дионис, и можно понимать…

— Тут и понимать нечего, — оборвал меня Антоний. — Дионисом я оделся не ради того, чтобы не обидеть римлян, а ради твоих соотечественников. Здесь я и есть Дионис, а ты со мной — Афродита. Во всяком случае, для греков. Для египтян я Осирис, когда ты — Исида. В Риме об этом не знают, а мне показалось сообразным…

Он умолк, не закончив фразы.

Здесь, на Востоке, Антоний постепенно позволял себе «становиться» богом. Сначала его приветствовали таким образом в Эфесе, после битвы при Филиппах. Потом он исполнил роль Диониса в Тарсе. В Афинах их с Октавией величали «богами благодеяний», а Антония прозвали Новым Дионисом. Чтобы ознаменовать это, он даже выпустил в обращение монеты, где он изображен в виде Диониса, а затем разрешил именовать себя так во всех восточных провинциях. Последним шагом после нашего брака стало почитание его в Египте как Диониса-Осириса с Афродитой-Исидой.

— Ты перещеголял Октавиана, — насмешливо сказала я. — Он-то всего лишь сын бога!

Как всегда, едва заходила речь об Октавиане, лицо Антония омрачилось.

— У меня нет ни малейшего желания соперничать с ним в претензиях на божественность! — произнес он надменно, как настоящий бог.

— Но для твоего божественного статуса просто необходимо обзавестись храмом, — заявила я.

— Не смеши меня, что за нелепость! — возразил он.

— Я серьезно. У Цезаря был храм, и у тебя должен быть. Октавиан строит храм в честь своего покровителя Аполлона, прямо рядом с собственным домом. Как крикливо! Это повальное увлечение. Ты тоже должен иметь храм.

— Чепуха.

— Я распоряжусь, чтобы в твою честь выстроили здание с видом на гавань. Назовем его Антониум. Или, может быть, базилика Божественного Антония — Divus Antonius.

— Да делай что угодно, — со смехом отмахнулся Антоний.

Но я-то видела, что в глубине души он доволен. Впрочем, что удивляться: оказанная честь греет любого человека, а когда это выражается в чем-то столь вещественном, как статуя — или целое здание! — тем более приятно.

— У нас на Востоке любой власти принято оказывать божественные почести, даже городским магистратам. Конечно, это не то же самое, что божественность. Помпея прославляли как бога, а его клиента Теофана — как «спасителя и благодетеля».

— Но это тонкие различия. Вряд ли их поймут в Риме, К тому же в Риме Диониса воспринимают несколько иначе, чем на Востоке. Здесь он — щедрый благодетель, дарующий плодородие, радость, подъем. В нем видят покровителя искусств, творчества, самой цивилизации. Там же он сведен к пирушкам и пьянству, менадам и сатирам. Это дает основу для нападок на меня.

— Искусство, творчество, — повторила я, обратив внимание на одно обстоятельство. — В Риме их покровителем считается Аполлон, и Октавиан в последнее время всячески выставляет себя его почитателем. Создается впечатление, будто вы состязаетесь — кто предложит миру более творческий подход к правлению.

— Творческая суть Диониса проистекает из внутренних сил, не имеющих названия, — сказал Антоний. — Именно оттуда выплескивается непрошеное и неожиданное, то, что удивляет самого художника: он не знает, откуда оно взялось, и не может предвидеть его появления. Именно это и делает акт творчества божественным даже для самого творца.

Он встал с ложа и остановился над маленькой мозаикой, сделанной по моему распоряжению. То был вид Нила: высокие заросли папируса, тростники, гиппопотамы, лодки и птицы.

— Кому первому пришла в голову мысль собрать маленькие камешки так, чтобы получилась картинка? И эта картинка — существовала ли она внутри художника до того, как был положен первый камешек? Или, может быть, она выросла из первого камешка, развернувшись, как стебель папоротника! — Он говорил со все большим воодушевлением. — Идеи приходят и уходят, как им угодно. Они могут уйти неожиданно и незаметно, без оповещения. Кто, как не художник, более всего чувствует себя под капризной властью бога Диониса?

Меня поразили его столь глубокие личные познания в этой области.