Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

Хаджимурад пригнулся и снизу головой угодил Исе в подбородок. У того от боли вырвался крик. Мальчики клубком катались по пыльной дороге, то Иса оказывался наверху, то Хаджимурад. У Хаджимурада на щеке лиловел синяк — ударился о камень. Ему удалось вскочить на ноги. Снова, пригнув голову, он бросился на Ису. Тот растянулся на земле, с трудом поднялся. Хаджимурад опять прыгнул на противника. Иса снова упал. Хаджимурад подождал, пока Иса поднялся, и снова повалил его. Иса встал, заревел в голос и, подскочив к Хаджимураду, попытался его укусить. Хаджимурад ловко увернулся.

Магомед, наблюдавший эту сцену, бросил книги Исы на землю. С этого дня Иса перестал считаться главным силачом класса.

Несколько дней он ходил надутый, а потом, глядя на добродушно усмехающегося Хаджимурада, смягчился, как масло на солнце. Вскоре они даже подружились.

Хаджимурад располагал к себе ребят. Гурьбой мальчики во главе с сыном Жамалудина бродили по горам, купались в реке.

С первых же уроков пения учительница отметила звонкий голос Хаджимурада. Он выступал на каждом празднике. Жамалудин боялся, как бы Хаджимурад не стал артистом, и настойчиво приучал к родовому мастерству. В летние каникулы мальчик помогал Жамалудину и здесь проявил способности поистине редкие.

Жамалудин знал: Хаджимурад любит, чтобы его хвалили. И не раз пользовался этой слабостью сына.

— Мой Хаджимурад это мигом осилит! — говорил он.

И Хаджимурад в ту же минуту исполнял поручение. У Хаджимурада не было привычки сознаваться в том, что он чего-то не может или не знает. Жамалудин беспокоился: ему нравились решительность и готовность сына выполнять любое задание, но пугало, что сын падок на лесть. «Говорят, опьяневший от бузы проспится, а опьяневший от хвалы и славы не отрезвится, пока не скатится с горы», — думал он. Если Жамалудин не подхваливал сына, Хаджимурад работал неохотно. Он считал, что отцу не нравилась его работа. И потом мальчик несколько дней не подходил к камню. «Что же делать, у каждого свое, если не похвалить, у него руки как связанные. Подрастет, сам все поймет!»

Жамалудин ни разу в жизни не ударил Хаджимурада. Он всегда разговаривал с ним, как со взрослым, старался убедить словом.

Все в ауле были уверены, что Хаджимурад — сын Жамалудина. Ни разу ни у кого не закрадывалось мысли, что Хаджимурад — приемыш. Жамалудин даже сам забыл об этом, если бы не проклятый сегодняшний вечер.

Бушевала метель, крепчал мороз. Предложи в другой раз Жамалудину; «Иди сегодня через горы!» — он бы ответил: «Мне еще жить не надоело!» Сегодня он не чувствовал ни страха, ни холода. «Что я скажу Хаджимураду? Если объясню, как оно есть, Хаджимурад пойдет к своему настоящему отцу, а если солгу, как быть с Шарифат?.. Нет, никому я его не отдам. Хаджимурад только мой, больше ни у кого нет на него прав!»

Хаджимурад при виде отца испугался: Жамалудин был похож на ледяной столб. На бровях и усах висели сосульки. Снег лежал плотным слоем на папахе…

— Отец, в такую ночь через горы? — Хаджимурад стащил с его плеч шубу, стянул папаху. Все бросил прямо на пол. Никак не мог раздуть огонь в очаге — три спички потухли.

— Ветер из трубы дует как сумасшедший! — Хаджимурад вопросительно посмотрел на Жамалудина.

— Да, дует. Ветер на улице не помеха, а вот когда ветер в сердце, не знаешь, как выбраться на тропинку! — сердито сказал Жамалудин.

«Он, наверное, очень замерз, потому и сам не свой», — подумал Хаджимурад, полил керосином кизяк и наконец зажег спичку.

Порыв ветра из печки ударил в лицо Хаджимурада. Он вытер едкие слезы и подошел к отцу, стягивавшему с ног бурки. Обычно Жамалудин мгновенно сбрасывал их, а сегодня никак у него не получалось — замерзли ноги. Хаджимурад помог отцу.

«Что-то он молчит?! Неужели отец Шарифат не хочет отдать дочку мне в жены?»

Жамалудин не смотрел на сына, не подходил к очагу. Едва ли его сейчас согрели бы все огни мира. Сердце его замерло, как родник под слоем льда. Он прилег, закрыл глаза, потом, вспомнив о чем-то, босиком бросился в другую комнату, там вскочил на табуретку и пошарил рукой в углу под потолком между бревнами. В руках его оказался пожелтевший пакет — внутри фотография и письмо, так никогда никем и не прочитанное. Жамалудин несколько раз хотел было узнать, что там написано, но немедленно вспоминал слова отца: «Вскрыть и прочесть письмо, адресованное другому, — тяжелое преступление, сын мой! Запомни это. Шамиль за попытку прочесть чужое письмо отрубал руку».

Жамалудин всю жизнь работал с камнем, но ему казалось, что эта бумага тяжелее любого булыжника, который ему когда-нибудь приходилось держать в руках. Он соскочил с табуретки, зажег свет и с душевной болью, как будто только что получил от близкого человека траурное известке, развернул бумагу. Фотографию он видел, когда умирала Зулхижат. Но он помнил ее и так! Такой же снимок видел на стене дома Алиасхаба.

«Надо же было этому случиться! Именно я должен был встретить бедную женщину… Именно моему сыну должна была понравиться Шарифат — его сестра по отцу! Что же делать? Как поступить? Лучше умереть, чем знать все это!»

Хаджимурад открыл дверь.

— Отец, не томи меня! Скажи, что с тобой?

Жамалудин поспешно спрятал бумаги в карман.

— Ничего! Замерз очень, — ответил он как мог спокойнее. И все-таки в его голосе звучало такое отчаяние, что оно могло заполнить самое глубокое ущелье.

Хаджимурад никогда не видел отца таким взволнованным, беспомощным и жалким.

— Тебе отказали? Зачем ты скрываешь от меня, что было?

— Алиасхаб сказал, что не отдаст дочь в другой аул… Ты понял? Больше близко к ним ты не подойдешь! Девушек на земле, что травы в поле, что камней в горах. И для тебя найдется достойная.

— Почему не отдаст в другой аул? Как это понять? Мы любим друг друга.

— Любим?! — крикнул Жамалудин. — Надо знать, кого любить! Ее родители тебя видеть не хотят!

— Она-то… что же она сама сказала? — повысил голос и Хаджимурад.

Жамалудин не успел опомниться, как Хаджимурад натянул сапоги, схватил ушанку, на ходу надевая пальто, выскочил на веранду.

Жамалудин босиком выбежал следом.

— Хаджимурад, подожди! Ты туда не пойдешь!

Голос Жамалудина подхватил ветер и отнес далеко в сторону.

«Теперь все пропало!» — Жамалудин стал снова натягивать тяжелые, оттаявшие бурки.

Метель бушевала все сильнее, ветер свистел, не обращая внимания на людские беды. Как будто веником, подметал он косогоры и холмы. Будто тысячи рук возводили у подножия гор сугробы.

«По