В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста - Герхард Кегель

Этот разговор слышали окружавшие нас люди. Среди них был офицер – ленинградец. Он только что выписался из госпиталя и ехал в отпуск в родной город, где до войны работал инженером. Вместе с частями наступавшей Красной Армии он впервые оказался в Германии. И он никак не мог понять, почему немцы, благосостояние и богатство которых видны в каждой деревне и в каждом городе, напали на Советский Союз, грабили его, убив при этом многие миллионы людей. Я решил, что он – политически грамотный человек, возможно, даже член партии. Поэтому я сказал, что его вопрос меня, собственно, удивляет. Ведь Карл Маркс и В.И.Ленин в своих работах о капитализме и империализме точно сформулировали объяснение явления, которое его так интересовало. «Теперь я понял вас», – сказал он. Мы еще долго говорили с ним о войне и о том, что будет после нее.

Многое передумал я тогда на вокзале в Киеве. Когда я был в последний раз в этом городе? С тех пор, казалось, прошла целая вечность. В действительности же это произошло всего лишь три с половиной года тому назад. Однако это были такие три с половиной года, о которых можно было с полным правом сказать, что они изменили мир, – понадобилось три с половиной года, чтобы наголову разбить разбойничий, преступный фашистский германский империализм.

Глубокой ночью меня разбудили. К перрону подали наш поезд, который направлялся в Москву. Нам надо было побыстрее занять места в вагоне. Хотя на перроне находилось много людей, нам удалось все же найти место в вагоне, разместившись там прямо на полу. В большом купе, где мы оказались, и в тесном помещении рядом ехали только военнослужащие. Среди них я увидел и знакомого уже инженера из Ленинграда. Сопровождавшим меня товарищам пришлось вновь терпеливо объяснять, как я оказался в этом купе и кто я такой. Почти все были удовлетворены этими разъяснениями. Поезд тронулся, и уставшие люди быстро уснули под монотонный стук колес.

На следующее утро ко мне подсел инженер из Ленинграда и мы продолжили прерванную накануне беседу.

Снова в советской столице

Когда поезд прибыл в Москву – это был, кажется, Киевский вокзал, – старший лейтенант в комнате дежурного узнала адрес, по которому она должна была доставить своего «военнопленного», и расспросила, как можно туда добраться.

Сначала мы ехали в метро, в котором, как всегда, было очень чисто и которое работало как часы. Добравшись до района, где находилась гостиница «Метрополь», старший лейтенант оставила меня со старшиной во дворе одного из домов, а сама ушла, чтобы уточнить, куда нам следовало идти дальше. Вскоре она вернулась, и мы пошли по хорошо знакомым мне улицам. Наконец мы оказались у большого здания и вошли в него. В приемной старший лейтенант передала меня вышедшим к нам людям, получила расписку в том, что доставила меня в целости и сохранности. Затем она и сибиряк распрощались, пожелав мне всего хорошего, и ушли.

Вот так сюрприз, подумалось мне. Встречу в Москве я представлял себе совсем иначе. Но поскольку совесть моя была чиста и я был уверен, что скоро все прояснится, я оставался в хорошем настроении.

Я сидел в приемной и ждал. Примерно через два часа началась процедура моего оформления. У меня отобрали нож, бритву, котелок с ложкой и другое имущество. Потом повели в баню, а одежду забрали для дезинфекции. И вот наконец я оказался в камере.

Это было помещение размером примерно три на три с половиной метра. Мебель состояла из двух узких железных кроватей с матрацами и одеялами, стола и, разумеется, обязательного унитаза.

В камере уже находился какой-то человек примерно моего возраста. Он был в военной форме, незнакомой мне. Представляясь мне, заключенный сообщил, что он румын. О том, что привело его сюда, он толком ничего не сказал.

На следующий день меня вызвали в медпункт. Там врач внимательно осмотрела и тщательно обработала мои раны на ступне и голени левой ноги, которые все еще сильно гноились. На третий день в камеру зашла библиотекарь, которая осведомилась, что бы я хотел почитать. Она с радостью согласилась удовлетворить мою просьбу принести прозу Пушкина на русском языке. И через два дня мне принесли двухтомник произведений Лермонтова. Это, собственно, пришлось мне по душе даже больше, чем проза Пушкина. Язык Лермонтова казался мне проще и понятнее. Прочитав то, что мне принесли, я попросил библиотекаршу принести мне еще произведения Лермонтова – она восприняла это с большим одобрением. Но получил я от нее «Мертвые души» и другую прозу Гоголя. Так я с огромным удовольствием впервые познакомился с Гоголем на русском языке. Этот своеобразный выбор библиотекарши меня вполне устраивал, – возможно, что тут был какой-то определенный смысл.

Когда пришло время, меня снова отвели в баню, где я основательно помылся, подстригся и побрился. Это как-то еще более сделало для меня привычным новый жизненный распорядок. Привык я и к моему соседу по камере; его главное достоинство состояло в том, что он не храпел и всегда имел много сигарет, которыми иногда со мной делился. Но когда я вернулся во второй раз из бани, его в камере уже не было.

Примерно через десять дней после прибытия сюда я был вызван на допрос. Занимавшийся моим «делом» следователь был молод, очень симпатичен и внимателен. Он попросил рассказать ему все с самого начала. Я добросовестно и спокойно ответил на его вопросы, выразив лишь удивление тем, зачем, собственно, все это нужно.

Когда он меня допрашивал, я увидел на стене большую карту, на которой флажками была обозначена линия советского фронта на западе. Мне показалось, что флажки находятся совсем уже близко от Бреслау. Поскольку это меня, естественно, интересовало, я попросил разрешения поподробнее ознакомиться с картой. Не дожидаясь ответа, я встал, подошел к карте и стал рассматривать ее. Допрашивавший меня офицер был настолько удивлен, что предложил мне снова сесть за стол лишь тогда, когда я, ознакомившись с картой, уже отошел от нее. Я приглашен сюда не для того, сказал он, чтобы меня познакомили с последними сообщениями с фронтов, а за тем, чтобы получить от меня необходимые для выяснения дела сведения.

Извинившись за свою непроизвольную реакцию, я все же спросил его, скоро ли, по его мнению, окончится война. Он с убеждением ответил, что скоро, а я в ответ на это выразил глубокое удовлетворение. Потом допрос был продолжен и прошел в деловой атмосфере. Теперь я начал понимать, что отличная конспирация, которую соблюдали все без исключения имевшие отношение к моей нелегальной деятельности люди, включая и меня самого, высокая дисциплина и осторожность, чему я обязан своей жизнью, явились причинами того, что я оказался здесь. Поскольку учреждение, в ведении которого я сейчас находился, ничего не знало о моих контактах с Красной Армией, моим показаниям здесь, конечно, не могли просто поверить без всякой проверки.