Княжна - Елена Блонди

— Я всю жизнь верила учителю Беслаи и его облачному воинству. Но я думала. Даже когда голова моя была полна безмыслия, будто в ней комки старой шерсти. И однажды поняла, я верю тому Беслаи, который вступался за мальчиков, но не тому, который увел их, чтоб сделать непобедимыми. И облачное воинство, я его вижу, каждый день они смотрят на меня с синего неба и белых облаков, — их лица полны страданий. А разве можно страдать в воспетых долинах за снеговым перевалом, скажи мне, Цез?

И снова под кроной раздался издевательский смех старухи, такой громкий, что за стволом Лой прижался к сопящему рабу, пряча лицо в плечо военной рубахи.

— Скажи-ка! Ты переплюнула своего милого дружка, полного разума. Тому хоть во сне приснился его повелитель, а ты захотела себе своего скроить сама? Взять кусок одного и, может быть, добавить к нему половинку другого. Или — пришить ему кусок своего сердца, добрая?

— Ты сама просила правды! — Хаидэ выступила вперед.

— И ладно, — мирно согласилась старуха, — просила и услышала. А сейчас помолчи. Ты говори, — внезапно обратилась к Ахатте, стоящей рядом с ней с протянутыми руками. Та, казалось, очнулась, а до того только смотрела с мольбой, ожидая обещанных слов о сыне.

— Я! — крикнула хрипло, сорванным от страдания голосом, — нет мне богов! Все они предали меня и бросили. Там, где тойры насмехались над моим телом. И потом убили Исму. Жирные жрецы отобрали моего сына, моего мальчика. И никто не помог! Пусть весь мир состоит из богов, но все они — тьфу, — она плюнула под ноги Цез и вскинула голову, тяжело дыша и сверкая глазами.

— А теперь пусть они возьмут меня. Куда захотят!

Но Цез не обратила внимания, прислушиваясь к тому, что происходило за стволом. Сделала шаг в сторону, огибая дерево. И повела рукой в темноте. Свешиваясь с листьев, захихикал сатир, протягивая к ней цепкие руки и бия по воздуху кисточкой на жестком хвосте. Посыпались с веток нимфы и дриады, испуганно вскрикивая и смеясь. А в темном воздухе рядом со старухой уплотнился светлым облаком силуэт стройного мужчины с прекрасным лицом, сонным, с полузакрытыми глазами. Невидимый никем, кроме подслушивающих, подхватил прозрачной рукой длинный подол и тихо ушел за дерево. После недолгой возни и невнятных восклицаний оттуда внезапно послышался двойной храп вперемешку с сонным бормотанием.

— Любые боги могут быть полезными, — проговорила Цез вслед исчезающему в темноте Гипносу, — на то они и живут рядом с нами.

…

— Принеси мне грушу, милая, — голос старой женщины изменился, теперь, вместо издевательских насмешек, в нем таяла тихая жалость и сострадание. Ахатта, все еще тяжело дыша, разжала кулаки. Двинулась вперед, ведя рукой по шершавой закраине колодца и, найдя смутную на фоне звезд разлапую ветку, взяла ее за конец, нагнула, щупая другой рукой шелестящие листья. Несколько плодов глухо стукнулись оземь рядом с ней. А одну грушу, самую большую, с крутыми прохладными боками, она оторвала и, отпустив ветку, понесла старухе. Та приняла плод, еле заметно погладив дрожащую руку Ахатты и, присев на камень у колодезной стенки, похлопала рядом:

— Сядь. Но сперва я хочу спросить у разумного — того, что следует равновесию. Скажи, египтянин, нужно ли тебе слышать рассказ этой женщины?

В тишине мерно шуршало море, и за стволом всхрапывал Лой. Изредка стукались оземь груши, скрипела цикада, прячась в ветках. Техути молчал, обдумывая вопрос. Он сам предложил услышать пророчество Цез. И негоже было отпускать женщин одних ночью, когда старуха повела их в степь. Но нужно ли ему окончание горькой повести Ахатты? Она рассказывала о жизни в голодном лесу так долго, будто что-то мешало ей завершить историю. Возможно, мешал он. Чтоб узнать, верна ли догадка, он должен прислушаться к себе, потому что спрашивать у тех, кто ранен или затронут событиями — бесполезно, правды не скажут. Потому что еще сами не видят ее.

Молчание продлилось еще немного. И Техути спросил:

— Мне уйти в степь? Я не могу оставить вас совсем…

— В том нет нужды. Поговори со своим богом, пока мы будем болтать о женском.

И Цез протянула руку, указывая куда-то в темноту. Жест был почти не виден, но египтянин и не смотрел на старуху. Потому что из-за дерева, улыбаясь, вышел худой человек с мирным лицом и фигурой, очерченной светлой летучей пылью. Он смотрел на своего жреца и тот, впервые столкнувшись лицом к лицу с тем, кто изменил его жизнь, закивал, смеясь в ответ, и пошел следом, огибая колодец и не замечая сидящую Ахатту. Проходя мимо княгини, говорил что-то тихо и увлеченно, замолкал и снова рассказывал. А она удивленно проводила глазами его жесты, обращенные к пустоте.

— Мир меняется, госпожа Хаидэ, — голос старухи был тих и ясен, — люди чаще садятся в повозки и скачут верхом, ведут армии и торговые караваны, и вот уже корабли, несколько лун назад стоящие у причала в Афинах, бросают якорь в гавани полиса тут, где раньше был край земли. Но, упрямо не желая меняться сами, люди тащат повсюду своих богов. И богам приходится сталкиваться друг с другом. Вот и сюда, под старое дерево скольких натащили вы, а ведь вас всего трое, да эти храпуны за кустами.

Хаидэ посмотрела вверх. В разрывах облаков светила холодная маленькая луна и рядом с ней лик Беслаи казался большим и теплым, хоть и ложились на красивое лицо резкие тени. Она успокоенно вздохнула — учитель не оставил ее. И облачное воинство, как всегда — тут. Есть облака или нет их, лики ушедших на снеговой перевал смотрят на живых, и, мчась над степными всадниками, принимают участие в каждой битве и в каждом событии.

— Теперь никто не помешает вам, сестры, узнать все друг о друге. Говори, женщина.

Ахатта прерывисто вздохнула. И начала, падая снова в страшные события в сердце горы:

— Когда настал следующий день, я ничего не вспомнила о той ночи, в которой жрецы брали меня, смеясь над беспомощной.

— Нет!

Цикада в листве испуганно стихла.

— Ты начала с обиды, а значит, не сможешь рассказать правду. Иди назад, в прошлое, найди развилку, где свернула со света в темноту.

— Ты хочешь сказать… Ты что, винишь меня в том…

— Да говори, наконец! Ты не видишь лика Беслаи, а ведь он тут, правда, княгиня?

Беслаи улыбнулся из облаков своим дочерям. Хаидэ, ободренная отцовской улыбкой бога, кивнула в ответ на вопрос Цез. Та продолжила:

— Ты не видишь и эллинских богов, они незнакомы тебе. Новые боги тойров, с их липким взглядом, плавающим в тумане, ненавидимы тобой и оставлены в прошлом. А мастерицы Арахны? Глядя на солнце, видишь ли ты паучиху, плетущую золотые нити? Посмотри, вон ткет прозрачное покрывало паучиха-луна! Что качаешь головой? Не видишь ее? Иди туда, где еще видела что-то, что больше тебя самой. И пройди свой путь заново, не закрывая глаз.