Революция без насилия - Мохандас (Мохандус) Карамчанд Ганди

Пока вопрос о крестьянах Кхеды находился в стадии обсуждения, я занялся делами фабричных рабочих в Ахмадабаде.

Я оказался в весьма неудобном положении. Требования фабричных рабочих были обоснованными. Шримати Анасуябехн приходилось в данном случае бороться против собственного брата адвоката Амбалала Сарабхая, который вел дело от имени владельцев фабрики. Я находился с фабрикантами в дружественных отношениях, и это еще более затрудняло борьбу. Я предложил им передать спорный вопрос на арбитраж, но они отказались признать самый принцип арбитража.

Тогда я вынужден был посоветовать рабочим начать забастовку. Предварительно установив тесный контакт с рабочими и их руководителями, я разъяснил, при каких условиях забастовка может быть успешной:

1) никогда не прибегать к насилию;

2) никогда не задевать штрейкбрехеров;

3) ни в коем случае не полагаться на благотворительность;

4) оставаться стойкими, сколько бы ни продолжалась забастовка, и зарабатывать во время забастовки на хлеб каким-нибудь другим честным трудом.

Руководители забастовки поняли и приняли эти условия, а рабочие на общем собрании поклялись не приниматься за работу до тех пор, пока не будут удовлетворены все их требования или пока фабриканты не согласятся передать спорный вопрос на рассмотрение арбитража.

Именно во время этой забастовки я близко познакомился с адвокатами Валлабхаи Пателем и Шанкарлалом Банкером. Шримати Анасуябехн я хорошо знал и раньше.

Ежедневно мы устраивали митинги бастующих в тени под деревом на берегу Сабармати. Рабочие тысячами собирались на эти митинги, и в своих речах я напоминал им об их клятве, об их долге сохранять мир и не терять чувства собственного достоинства. Рабочие ежедневно проходили мирными процессиями по улицам города с плакатами, на которых было начертано «эк тек» (соблюдай клятву).

Забастовка длилась двадцать один день. Время от времени я совещался с фабрикантами и упрашивал их отнестись справедливо к рабочим.

– У нас тоже есть своя клятва, – отвечали они в таких случаях. – Мы относимся к рабочим, как родители к детям… Допустимо ли здесь вмешательство третьих лиц? Ни о каком третейском суде не может быть и речи!

Прежде чем описать дальнейший ход событий во время трудового конфликта, необходимо немного показать жизнь ашрама. В Чампаране я постоянно думал об ашраме и время от времени ненадолго приезжал туда.

В тот период ашрам находился в Кочрабе, небольшой деревушке около Ахмадабада. В деревушке вспыхнула чума, и я увидел в этом очевидную опасность для детей, живших в ашраме. Как бы тщательно ни соблюдались в ашраме правила чистоты и гигиены, уберечься от воздействия антисанитарного окружения было очень трудно. Мы не могли заставить население Кочраба соблюдать эти правила и не могли помочь им другим способом.

Нашей мечтой было основать ашрам где-нибудь подальше от города и деревни и все же не очень далеко от них. С этой целью мы решили тогда приобрести участок земли.

Я понимал, что чума достаточно серьезная причина, чтобы покинуть Кочраб. Ахмадабадский купец Пунджабхай Хирачанд уже давно был тесно связан с ашрамом и часто оказывал нам бескорыстную помощь. Он хорошо знал положение дел в Ахмадабаде и вызвался подыскать для нас подходящий участок. В поисках такого участка мы с ним объездили все окрестности к северу и югу от Кочраба, и я попросил его найти участок тремя-четырьмя милями севернее Кочраба. Он остановился на местечке, где мы живем и поныне. Особая привлекательность этого места заключалась для меня в его соседстве с центральной тюрьмой Сабарматй. Поскольку пребывание в тюрьме – обычный удел сатьяграхов, мне понравилось такое местоположение. Кроме того, я знал, что обычно для тюрем выбирается местность здоровая во всех отношениях.

Покупка совершилась в течение восьми дней. На участке не было ни построек, ни деревьев. Но его большое преимущество заключалось в близости реки и уединенности.

Мы решили, пока не будет построено постоянное здание, временно поселиться в палатках. Для кухни соорудили навес.

Население ашрама постепенно увеличивалось. Нас было уже более сорока мужчин, женщин и детей, пользовавшихся общей кухней. Идея о переселении принадлежала мне, а осуществление ее на практике было, как всегда, возложено на Маганлала.

Пока мы не построили постоянного здания, приходилось очень тяжело. Близился период дождей, за провизией надо было ходить в город, расположенный в четырех милях от ашрама. Пустырь вокруг кишел змеями, и жить в таких условиях с маленькими детьми было весьма рискованно. Общее правило гласило: змей не убивать; хотя должен признаться, что все мы и теперь не можем побороть чувство страха перед этими пресмыкающимися.

Правило не убивать ядовитых пресмыкающихся выполнялось и в Фениксе, и на ферме Толстого, и в Сабарматй; причем каждый раз мы селились на пустырях, однако смертельных случаев от укусов змей у нас ни разу не было. В этом, как человек верующий, я ощущаю руку милосердного господа. Не надо придираться, говоря, что бог не может быть пристрастным и что у него нет времени вмешиваться в обыденные дела людей. У меня нет других слов для того, чтобы выразить существо дела, описать единообразные результаты моих опытов. Человеческий язык в состоянии лишь весьма несовершенно рассказывать о путях господних. Я сознаю, что они неописуемы и неисповедимы. Но если простой смертный осмеливается говорить о них, у него нет лучшего средства, чем собственная невнятная речь. Даже если считать предрассудком веру в то, что не случайными обстоятельствами, а милостью божией объясняется тот факт, что в течение двадцати пяти лет, несмотря на наш отказ от убийств, никому из нас не был причинен вред, я готов придерживаться этого предрассудка.

Во время забастовки фабричных рабочих в Ахмадабаде мы заложили основы ткацкой мастерской в ашраме, так как в то время жители ашрама занимались в основном ткачеством. Прядение было еще недоступно нам.

В первые две недели рабочие проявляли большое мужество и сдержанность и ежедневно устраивали митинги. На митингах я напоминал им о клятве, и они в ответ кричали, что скорее умрут, чем нарушат слово.

Но постепенно стали появляться признаки упадка духа. Подобно тому как физическая слабость человека проявляется в раздражительности, так по мере ослабления забастовки отношение бастовавших к штрейкбрехерам становилось все более угрожающим, и я начал опасаться какой-нибудь вспышки. На ежедневные митинги приходило все меньше народу, а на лицах присутствующих появились отчаяние и безнадежность. И вот однажды мне сообщили, что забастовщики начинают колебаться. Я очень встревожился и стал думать о том, как нужно поступить в сложившейся обстановке. Я уже имел некоторый опыт, так как принимал участие в грандиозной забастовке в Южной Африке, здесь же положение было иным. Рабочие дали клятву по моему предложению. Они повторяли ее ежедневно, и самая мысль, что они могут отказаться от нее, была для меня невыносима. Что скрывалось за этим – гордость или любовь к рабочим и страстная приверженность истине – кто знает?