Дитя пламени - Кейт Эллиот

Над водой появился какой-то продолговатый предмет, зажатый в острых, словно бритва, клешнях мерфолка. Непонятный предмет превратился в верхушку мачты, разбухшую от воды, опутанную водорослями, как виноградной лозой, за которыми проглядывало что-то, напоминающее лицо. Сильная Рука отскочил назад, а поднятый высоко над водой предмет с грохотом обрушился на деревянный причал у самых его ног.

Это все, что осталось от мачты одного из кораблей трех волшебников. К шпилю был прицеплен какой-то другой предмет, весь покрытый водорослями, разбухший и бледный, так что с первого взгляда Сильная Рука не понял, что это такое.

— О Господи! — вскричал грузный мужчина, от страха голос его хрипел. — Это человеческая голова.

Морские черви появлялись и исчезали в пустых глазницах. Местами кожа задралась, обнажая гладкий череп.

— Один из кораблей Альбы не смог избежать встречи с нашими союзниками, — проговорил Десятый Сын.

Сильная Рука переступил через верхушку мачты и ее гниющий сюрприз. Вода расходилась большими кругами. Закончился дождь, облака, скрывающие островки, заметно посветлели, пропуская первые лучи солнца.

— Все это так неожиданно. Я не забыл, что Альба ждет. — Он действительно не понимал своих таинственных союзников. Сначала он думал, они жаждут только мяса его врагов, но за их действиями скрывалась иная цель, что-то, свидетельствующее об их уме и медлительности, какой-то план, что-то, сокрытое в морских глубинах, трепещущее в самых глубоких водах.

Что хотели мерфолки?

Переговоры были длительными и трудными, поскольку они не владели общим языком. Казалось, они знали гораздо лучше, что желает он, в отличие от него, с трудом понимающего, чего они хотят от их союза. Конечно, это должно быть то, что они никак не могут получить без его помощи. Он не мог спросить. Он не осмеливался показать свое незнание, поскольку это выдало бы его слабость.

Сильная Рука не мог признаться в слабости. Слишком много острых ножей было готово вонзиться ему в спину.

Вода помутнела. Дюжина хвостов показалась над поверхностью залива и тут же исчезла — отдавая должное, приказывая подчиниться, вопрошая или словно отвечая ему. Он не знал. Остроконечные спины рассекали водную гладь, удаляясь обратно в залив. Оставляя за собой расходящийся на воде след, они исчезли за самыми дальними кораблями, погрузившись в глубокий пролив.

Единственный светильник горел в часовне святой Теклы Свидетельницы, этого было недостаточно, чтобы осветить великолепные фрески, на которых была изображена жизнь благословенной святой, — именно этими произведениями искусства была известна часовня. По этой же причине Антония не могла ясно различить столпы, на каждом из которых были вырезаны лики одного из семи апостолов, они обрамляли святое место. Мраморные колонны вздыхали в темноте. В тусклом свете едва возможно было увидеть высеченные образы: слева Маттиас, Марк и Джоанна, справа Лусия, Мариан и Петер. Сзади, у главной двери, на почетном месте возвышалась колонна с изображением самой святой Теклы, напротив нее, за алтарем, располагалась большая колонна, но на ней не было высечено лика святого, только круг из розочек у основания и наверху.

Но зачем рассматривать вырезанные лики на столпах, когда светильник прекрасно освещает лицо человека, коленопреклоненно стоящего у алтаря? Он поставил керамический светильник на пол, перед алтарем, так что пламя отражалось на его лице мистическим заревом, будто Господь коснулся его своим священным светом.

Знал ли он, что она за ним наблюдала? Подозревал ли о том, что за долгие часы его молитвы время от времени сюда заходили люди, стояли на хорах, смотрели вниз на священное место, где они видели его — ясного, словно рассвет, набожного, словно святой, величественного в своей добродетели?

Прекрасный Хью.

«Я слишком стара для этого», — подумала она, раздражаясь оттого, в каком направлении текли ее мысли. Стара настолько, что могла бы быть ему бабушкой, если бы вышла замуж в пятнадцать лет, как ее сестра и кузины, чтобы заключить союз между семействами. Но ей разрешили посвятить свою жизнь служению Церкви, после того как мужчина, выбранный ей в мужья, неожиданно скончался в ночь перед свадьбой. Она неправильно выбрала дозировку. Она не хотела, чтобы смерть привлекла столько внимания, в конце концов, ей было только четырнадцать.

Годы, проведенные в Церкви, прошли более гладко.

Одна лишь досадная ошибка за долгие сорок лет. Одна-единственная оплошность и неправильное решение, когда она посчитала, что Сабела с чьей-то помощью сможет свергнуть короля Генриха. Теперь она потеряла все: сына и свое положение в Церкви. У нее больше не было права на ошибку. Никаких неправильных решений, никаких просчетов. Ни одного неверного шага.

Внизу Хью, продолжая молиться, склонил свою светлую голову, оперевшись на сомкнутые руки. Но она знала, что он не молится. Он изучал эту таинственную книгу, которую все называли «Книга Бернарда» — Книга Тайн. Он никогда не расставался с ней, а если прятал в сундуке, то опечатывал его. Здесь, в часовне, он раскинул свою рясу, скрывающую книгу, открыто лежащую у него на коленях. Полы его одежды ниспадали на пол, окутывая его так, что трудно было отвести взгляд. Какая прекрасная возможность для художника запечатлеть добродетельного и покорного пресвитера церкви, близкого советника короля, наперсника Святой Матери.

Внезапно он обернулся, будто почувствовал ее дыхание, доносящееся с хоров, но он лишь вглядывался в куполообразную перегородку, отделяющую его от небес. Его губы двигались. Он произнес слово, будто это был неуловимый вздох, а не имя.

— Лиат.

Что-то пугающее было в том, как он произнес его, словно отдернул занавесь лишь на одно мгновение, заметив то, что лучше было бы не видеть. Он вновь склонил голову, теперь она точно знала — он молится, страстно, отчаянно.

Пыл, с которым он крепко сжимал руки; тоска, сквозящая в каждом повороте его широких плеч; сила, наполняющая все его тело, — вот этот огонь, что притягивал ее. Подобно галла, которых она могла позвать в трудную минуту, привлекая их свежей кровью, она упивалась его страданиями, если он действительно страдал. Она убила в себе все сильные эмоции, поскольку они мешали ей, но никогда не теряла к ним вкус, даже если прочувствовала их с чьей-то помощью.

Бедное дитя. Как печально, что блеск его запятнан слабостью, одержимостью тем, чем он не мог обладать.

А все же, почему нет? Лиат не раз говорила с одобрением о страсти Хью к знаниям. Между ними осталась связь, сама девушка неохотно подтвердила это, вернувшись в Верну. В каком-то смысле Хью обладал ею, поскольку она никогда не смогла бы простить или забыть его. Глубоко в сердце Лиат, возможно, признавала, что Хью был для нее лучшей партией, чем принц Санглант.