Жизнь - сапожок непарный : Воспоминания - Тамара Петкевич

В окно дежурки дробно постучал нарядчик:

— Прыгайте! На вас пришел наряд в ТЭК! Все-таки? Извини меня, прошлое, за способность радоваться! Извини, что жива сама по себе, что так занялось, так горит сердце.

И тут же залил страх. Угроза Александры Петровны пустяком не являлась, могла все перерешить. Александра Петровна миловала, но умела и казнить. Крепостнический уклад лагерной жизни искушал всякого власть имущего.

Что делать? Увидев ее, вышагивавшую в окружении своей постоянной свиты — врачей, завхоза, прораба, — я ухватилась за шальную, еще самой до конца неясную мысль: сорвалась с места и помчалась навстречу.

Рукой придержав строй людей за собой, она остановилась и сердито закричала:

— Что еще случилось? Что такое?

— Матушка! Государыня! Смилуйся надо мной! Не гневайся и отпусти рабу Божию в ТЭК! — возопила я, рухнув перед ней на колени.

«Государыня» не устояла. Подданные многоголосьем вступились за меня:

— Отпустите ее, Александра Петровна! Пусть едет!

— Убирайся с глаз долой! Видеть тебя не хочу! — доиграла Александра Петровна немудреный сценарий.

Я отрывалась от места, где родила сына, где были ясли, в которые бегала его кормить, разговаривать с ним, мечтала о нашей с ним будущей жизни; дорога, по которой оцепенело провожала его к отцу с верой в это «будущее». Помешательство при отречении от меня отца моего сына тоже было пережито здесь.

Для многих юных опэшников я здесь нечаянно стала «учительницей», стараясь спасти их от разочарований и цинизма. Тут же однажды схватила за шиворот рыжего детину коменданта, начавшего избивать одного из мальчишек, и, наделенная неясно откуда взявшейся сверхсилой, собственноручно вышвырнула его из барака.

Из таинственного Ниоткуда сюда, в Межог, пришел человек, которого я полюбила и к которому так безоглядно стремилась теперь.

Прощание с Александрой Петровной получилось тяжелым. Мы обнялись. Она хрипло сказала: «Бросаешь меня? Вот и отдавай душу!»

Ждал конвоир.

На этот раз я покидала Межог навсегда.

Астрономическая дальность счастья, о котором мечталось в начале жизни, обернулась вдруг буквальными земными километрами до Коли. Тем обстоятельством, что это пространство было опутано проволочными заграждениями, я пренебрегала.

Княж-погостский старожил старший хромой надзиратель Сергеев принял от сопровождавшего меня конвоира документы и впустил меня на колонну. ТЭК на ЦОЛПе не оказалось. Они обслуживали северный участок трассы.

За пришедшим на меня нарядом числились усилия и вера в меня многих людей. «Тот, кто ступал по этой благословенной почве, уже не смел считать меня обойденной», — думала я и отправилась со словами идиллической благодарности к Илье Евсеевичу, немало сделавшему для того, чтобы я здесь очутилась. Его странное признание быстро сбросило меня на землю.

— Я — эгоист. Хотел видеть вас снова на сцене. Не благодарите, — сказал он. — А сейчас признаюсь вам вот в чем: я прочитывал ваши письма к Николаю Даниловичу и его к вам. Письма шли через меня.

— Зачем? — только и нашлась я спросить.

— Хотел понять вас. Знаю, что вы теперь возненавидите меня, но я не мог себе отказать в этом. Как и в том, впрочем, чтобы не повиниться сейчас.

Хотя это и мотивировалось «мученической любовью», стало трудно его видеть.

Выдворенные из всех сфер человеческой деятельности, из семей и жизни вообще, люди иногда здесь вешали друг на друга весьма «свободные» поступки. Не всегда было легко это простить.

Поселили меня в общий барак. Нары-вагонки. Женщин-королев тридцать седьмого года сменили другие, более молодые, среди которых также было много заметных и привлекательных, русских и иностранок.

— Здесь вам будет удобнее! — угодливо уступая место на нижних нарах, сказала мне одна из старых знакомых.

«Добровольно отказаться от такого места?» — удивилась я про себя. Место тем не менее освободили. Шум поутих. На меня устремился пучок любопытных взглядов. «Что происходит?»

Напротив отведенного для меня места внизу на нарах сидела очень красивая женщина. Полная, но лицо… Лицо мадонны.

— Познакомьтесь! — предложили нам зрительницы-соседки. Я протянула руку. Назвалась.

— Леля N. — отрекомендовалась красавица.

А, вот оно что! Та самая полька, которой Филипп так увлекся, что как-то назвал меня ее именем? Да, она была хороша. Устойчивая, наследственная красота. Я против воли восхитилась ею. Мы обе с интересом приглядывались и, кажется, понравились друг другу.

К вящему разочарованию осведомленного во всем барачного населения, встречи «соперниц» не произошло.

Надменная, безапелляционная Леля без всяких обиняков завела однажды разговор о Филиппе.

— Знаете, что Бахарев вас любит?

Я подобралась.

— Любит. Любит, вас одну. У него только и есть стоящего, что хороший врач и что вас любит. Вам, я думаю, он ни к чему. Освободитесь, возьмете ребенка, и все.

Я в те дни пребывала в приподнятом состоянии духа. Ждала. Считала часы и минуты до приезда ТЭК.

— Можно побыть возле счастливого человека? — спросил, присаживаясь на скамейку, один из «лордов», Николай Трофимович, у которого был пятнадцатилетний срок. Совместное участие в судьбе Бориса Марковича Кагнера, точнее, растерянность перед этой Судьбой углубило тогда эту дружбу.

Замначальника экономического отдела управления СЖДЛ, один из могикан, Борис Маркович готовился к освобождению. Умный, корректный, он всегда существовал несколько отдельно от всех. Лагерное начальство относилось к нему с безусловным уважением, понимали, что он — мозг лагерной экономики.

— Ну, что нового на свете? Что слышно? — вполне серьезно спрашивал у него начальник лагеря Ключкин.

— Это вы у меня спрашиваете? — поворачивался Кагнер.

— У вас, понятно. Вы ведь во всем разбираетесь куда лучше, чем мы.

В профессии, политике и жизни в целом такие, как Кагнер, действительно разбирались лучше. Именно это и гарантировало им бессрочную изоляцию от общества.

Когда в день освобождения Кагнер пришел во второй отдел, ему объявили: «Москва не разрешила выпускать вас на волю».

Расписавшись под формулировкой: «Задержан до особого распоряжения», Борис Маркович как-то мгновенно сгорбился, поседел и вскоре попал в лазарет. Так и не встретившись с семьей, которая его стоически ждала десять лет, через несколько дней умер. Мы с Николаем Трофимовичем долго сидели на крыльце лазарета, узнав о его смерти. Говорить не хотелось. Не вынес неосвобождения значительный человек.

Коллектив ТЭК приехал поздно вечером. Услышав об этом, от сильного волнения я не сразу могла подняться.