Жизнь - сапожок непарный : Воспоминания - Тамара Петкевич

Глубоко проникнув в свойства характера родителей, в то, что сотворено с моей семьей, я теперь ощущала себя матерью своих отца и мамы. Живых или ушедших — роли не играло. Не в том было дело.

Забежавшая в дежурку харбинка Лиля Гросс сияла:

— Только что в контору по селектору передали, чтобы встречали ТЭК. Едут!

После встречи с Колей прошло четыре месяца. По чьему настоянию этот внеочередной приезд?

Разрешение взять меня в коллектив дирекция и на этот раз не привезла. На ЦОЛПе все хлопоты о наряде взял на себя Илья Евсеевич. И только тогда выяснилась причина заминки. Наряд не подписывал все тот же заместитель начальника лагеря Варш. Наветы предприимчивой Веры Петровны, ее ходатайство об отправке меня в дальние лагеря были еще свежи. Забыть, что его личное телеграфное повеление отправить меня в Мариинские лагеря осталось невыполненным, Варш также не мог.

Я поняла, что ТЭК мне не видать. «Да без Александра Осиповича я и не сумею ничего сделать», — призналась я Коле, пытаясь одновременно оправдаться за стыд, что меня не берут в ТЭК.

— Я сумею помочь! Я смогу! — горячо откликнулся он. — Ты будешь в ТЭК! Поверь мне! Приедешь, начнем работу с отрывка из «Маскарада» Лермонтова. — И он вполголоса читал:

Послушай… нас одной судьбы оковыСвязали навсегда… ошибкой, может быть;Не мне и не тебе судить…………………………………Ты молода летами и душою,В огромной книге жизни ты прочлаОдин заглавный лист…………………………………….Но я люблю иначе, я все видел,Все перечувствовал, все понял, все узнал,Любил я часто, чаще ненавиделИ более всего страдал!

Я слушала и в странном замешательстве порывалась найти отгадку: почему он стал читать именно эти отравляюще-прекрасные строки, издавна действующие на. меня? Набрести в искусстве на одного кумира?

Едва ТЭК уехал, как распахнулась дверь дежурки, вошла Александра Петровна и грозно, без обиняков спросила:

— Артист — это что? Серьезно?

— Очень, — ответила я.

— Хочешь уехать? — Она перешла на «ты», как и в иные крутые минуты.

Я не стала объяснять, что надежд на наряд нет:

— Хочу.

— Имей в виду: не отпущу!

— Почему? — растерянно спросила я.

— Потому что от добра добра не ищут, — горько и обиженно ответила она.

Мой долг Александре Петровне был непомерно велик. В каком виде и состоянии я была бы без нее? Следовало себя казнить за неблагодарность, но я уже не добра искала; нашла любовь, за которую мы с Колей вступили в свой страшный, в свой смертельный бой.

Подошел срок освобождения Ольги Петровны Тарасовой. Есть люди, само существование которых помогает душе остаться живой. Ольга Петровна принадлежала к таковым. Я смотрела на нее и думала о том, что на свой лад она послужила не столько революции, сколько делу любви. Еще как послужила! Любви Ольги Петровны хватило на всех. И на обеих ее прекрасных дочерей Верочку и Катюшу, и на внуков, и на друзей, и на меня. У нас с нею был поэтический молитвенник: «…Нету солнца — в себя смотри. Хватит солнца в душе твоей — не ослепнешь среди теней».

Она поняла, кем стал для меня Коля. Благословила эту встречу. Это много значило для меня.

Я провожала Ольгу Петровну до вахты, не предполагая, что дружбе нашей суждены десятилетия.

Молва меня никак не обходила стороной.

Пока я раздумывала, как достовернее описать Александру Осиповичу встречу с Колей, в виде самой банальной сплетни новость опередила меня.

..Но — «бывшее быть перестанет»,И по-иному стало ныне.И снова Плюшка донжуанитИли, вернее, мессалинит…

— значилось в отпущенной порции «стишков».

Вопрос рассматривался со всех сторон. Привлекая к теме двух других Тамар, он продолжал язвить:

Их целых три у нас Тамары,Трех разных стилей и манер.И каждая из них пример,Как выносить Судьбы удары.Одна — случайно ли, со зла —Недавно сына родила.И ходят слухи, что не прочьОна родить в придачу дочь.На папу претендентов рать.Но как такого подобрать,Чтоб был он молод и пригож,Чтоб ненавидел фальшь и ложь,Чтоб был властителем идейИ уж, наверно, иудей?

Он варьировал этот мотив и далее, посвящая Тамаре Цулукидзе и мне талантливые и блестящие образосплетения:

О, как приятно и легкоВ любви, веселье и игреЖилось в те дни Манон ЛескоИ кавалеру де Грие!Была судьба их, как трик-трак,Как лотерея, как лото.Теперь, увы, совсем не так,Все по-другому, все не то.Мужчины нынешних временУмеют только оскорблять.Они сказали бы: «Манон,Хоть и французинка, а б..»

И был бы беспощадно строгТеперешний над нею суд, —Ведь отбывать пришлось, бы срокНе в Орлеане ей, а тут.Но нет! Манон тут не сыскать,Куда пытливый взор ни брось.Тут много разных Лиз и Кать,И Варь, и Вер, и Тусь, и Тось.И не найти тут «шевалье», —Все наши рыцари без лат.

И ходят в порванном белье,И носят вытертый бушлат.Лишь иногда, как божий дар,Мелькнет животворящий сон.И ты увидишь… двух Тамар,Что поманонистей Манон.И каждая из них, как рок(Сиречь изменчива вполне),А от измен какой же прокНе только прочим, но и мне.

Пародийные строчки воспринимались мною чрезвычайно болезненно. Вмещенная в нарицательные имена, я не на шутку обижалась, отчаивалась, мысленно вдребезги разбивала кривые зеркала. И тем временем училась отношению к чужому волеизъявлению, обретала вкус к более смиренному обхождению с пресловутой молвой и житейской сплетней.

Было еще одно благодетельное свойство в ехидстве Александра Осиповича: в его цветном отражении будто игнорировалось все драматичное, что происходило в черном подтексте жизни.

В окно дежурки дробно постучал нарядчик:

— Прыгайте! На вас пришел наряд в ТЭК! Все-таки? Извини меня, прошлое, за способность радоваться! Извини, что жива сама по себе, что так занялось, так горит сердце.

И тут же залил страх. Угроза Александры Петровны пустяком не являлась, могла все перерешить. Александра Петровна миловала, но умела и казнить. Крепостнический уклад лагерной жизни искушал всякого власть имущего.