Лекции по общей психологии - Лев Ительсон

«В пиктографии рисунок предмета означает сам предмет, и ничего больше. Изображен медведь — так и понимай: медведь. Изображены бегущие от него люди — так и расшифровывай: люди бежали от медведя» (С. Наровчатов).

Рис. 29

Нетрудно заметить, что здесь письмо просто фиксирует воспроизводящие представления.

Однако на следующей стадии — идеографического письма — положение дел существенно изменяется. Теперь рисунок медведя уже не обязательно означает изображаемый предмет. Он может обозначать и силу, и мужество, то есть означать не саму вещь, а лишь некоторые ее свойства. Нетрудно заметить, что такое письмо фиксирует, воплощает уже метафорический, аллегоризиру-ющий, символический уровень образного отражения реальности.

Так же как и в развитии самих представлений, этот переход письма с воспроизводящего на символический уровень опирается на схематизацию изображений.

Процесс этот происходил уже внутри пиктографического письма.

Например, на рисунке 29 кружки изображают ночевки. На рисунке 30 вертикальная линия «гребешком» изображает прерии. Аналогично рисунок 31 «изображал» два противоречивых свидетельских показания: прямая — истинное свидетельство, а волнистая линия — ложное показание. На рисунке 32 приведены еще несколько таких знаков у индейцев (1 — вражда, 2 — начало, 3 — нет, 4 — еда).

С еще большей интенсивностью этот процесс схематизации шел в идеографическом письме. Вот, например, как описывает его писатель, знаток Востока Роман Ким. «Первые работали только художники — они создали категорию изобразительных иероглифов — первобытную китайскую энциклопедию в рисунках. Некоторые из этих рисунков-иероглифов с их предельнолаконической выразительностью, мудрой экономией линий и очаровательной изобретательностью являются незабываемыми шедеврами рисовального мастерства.

Посмотрите, например, на самую первую редакцию иероглифов женщины, дракона, лошади, хамелеона, телеги, рыбы, феникса и многих других. Голая широко-бедрая женщина стоит, слегка расставив ноги, и с угловатой первобытной грацией прикрывает одной рукой низ живота. Может быть, русский академик Марр, этот Велимир Хлебников от науки, когда-нибудь блистательно докажет, что поза Милосской Венеры взята от китайского иероглифа женщины, который теперь читается «нюй» и смело ассонируется с французским словом «ню». V

Посмотрите на эти иероглифы. Лошадь, яростно развевая по ветру гриву, встала на дыбы. Дракон, победоносно подняв голову, колыхая усищами, изогнув донельзя гигантское туловище, летит по сине-золотому небу. Рыба, похожая на ящера, с разинутой пастью и грузным хвостом. Феникс, трактованный чрезвычайно дерзко: не видно ни головы, ни ног, — зато показан зигзаг плавного величавого полета и узор пышных огромных перьев. Телега, нарисованная по всем правилам конструктивизма европейского XX века и как будто выкатившаяся из детской книжки, иллюстрированной В. Лебедевым, — здесь можно вас до вечера водить от одного иероглифа к другому, и вам не будет скучно.

Когда художники сделали свое дело и смогли уйти, пришли философы и начали осторожно упрощать эскизы художников, приспосабливать к жизни».

Некоторые примеры такой схематизации для китайской письменности приведены на рисунке 33.

Рис. 33

дождь (небосвод и падающие капли)

ворота, дверь (две створки)

книга, свиток (связанные бирки)

Параллельно со схематизацией и с ее помощью нарастает аллегорическое употребление изображений в переносном смысле.

Роман Ким пишет об этом: «Вместе с изменением внешности иероглифы претерпевали интенсивную внутреннюю эволюцию — меняли свое значение, сбрасывали с себя старые имена и получали новые. Например, иероглиф «хамелеон» незаметно в беге веков обронил где-то свое первое значение и стал означать «проворный, юркий»; иероглиф «облака или клубы пара, поднимающиеся вверх» стал означать «говорить», а иероглиф «вяленые куски мяса» — «старый, древний» и т.д.

Аналогичные процессы наблюдаются в египетском иероглифическом письме. Ваза с вытекающей водой становится иероглифом, изображающим слово «прохладный». Изображение лилии (герба Верхнего Египта) получает значение — «юг»; заячьи уши — «трусость»; две шагающие ноги — «идти»; человек с посохом — «старость»; человек с поднятыми руками — «радость» и т.д.

Здесь схематизация образа уже сопровождается его символическим переосмысливанием. Однако чаще отвлеченные свойства, отношения и действия изображаются символическим сочетанием конкретных знаков. Например, добавление других знаков к исходному схематизированному изображению, обозначающему «деревянный», дает последовательно знаки: «лес», «дерево», «рамка», «кровать», «стол», т.е. вещей «из древесины» (деревянных). Аналогично знак «почва» появляется в знаках «земля», «могила», «пыль», «канава». Иногда эти сочетания образов просто блистательны по меткости и юмору. Так появились, например, такие иероглифы: «смерч, вихрь» — изображение трех псов; «шалить, дразнить» — двое мужчин тискают женщину; «покорность» — человек, а перед ним собака; «отдых» — человек, прислонившийся к дереву; «водопад» — вода и буйство; «грохот» — три телеги; «отчаянная борьба» — тигр, а под ним кабан; «спокойствие, мир» — женщина чинно сидит под крышей дома и др. )

Принцип, который здесь использован, знаком нам уже по прошлой главе. Это — воплощение определенных свойств или связей реальности через отношения представлений, иллюстрирующие данное свойство или связь.

Почему приходится пользоваться таким косвенным путем? Да прежде всего потому, что дело идет или о невидимых, непосредственно неощутимых свойствах вещей и явлений (как, например, «покорность», «мир»), или о свойствах, не существующих отдельно от вещей и явлений (например, «прохладный», «юркий»).

Мы видели, что такой способ отражения отношений и отвлеченных свойств реальности (через их воплощение и иллюстрацию) составляет специфику и суть образного мышления. При этом конкретное сочетание образов составляет лишь форму, лишь способ отражения, а содержанием, значением этого сочетания образов (или образа) являются те неощутимые отношения и отвлеченные свойства, которые оно (это сочетание образов) воплощает. Здесь дело обстоит так же, как с иероглифом «покорность». Он изображает человека и перед ним собаку. Но означает он не человека, и не собаку, и не совместное пребывание человека с собакой, а отвлеченное свойство — «покорность, послушание» (через отвлечение свойства — «покорен, как собака» от носителя «собаки»).

Но, когда речь идет об иероглифе, мы замечаем и кое-что новое. То же самое свойство или отношение, которое иероглиф передает сочетанием образов, можно обозначить словом. Более того, каждый иероглиф собственно и означает какое-то слово. Отсюда видно, что те же неощутимые отношения и отвлеченные свойства вещей и явлений можно отобразить еще иначе, чем сочетаниями образов этих вещей и явлений — а именно, с помощью слова, посредством языка.

Нетрудно заметить, что здесь мы имеем совсем особый, принципиально новый способ отражения действительности.

Слова сходны с представлениями в том, что они позволяют отобразить отсутствующее — то, чего человек не воспринимает в данный момент или вообще не воспринимал в своей жизни, то, что было или будет (или только хотелось бы, чтобы было).

Но слова существенно отличаются от соответствующих представлений по следующим принципиальным свойствам:

1. Они (слова) совсем не похожи на объекты, которые отображают (точнее, на образы вещей и явлений, которые дают нам наши органы чувств).

2. Они (слова) являются не внутренними, ненаблюдаемыми психическими состояниями человека, а внешними наблюдаемыми действиями (точнее — внешними физическими результатами действий человека, например, звуковыми волнами, значками на бумаге и т.д.)

Первая особенность делает слова особенно приспособленными к выражению непосредственно неощутимых (т.е. не имеющих образа) отношений, отвлеченных свойств и действий. Вторая особенность обеспечивает широкие возможности произвольного оперирования ими. Ведь, в отличие от непроизвольного течения внутренних психических состояний, свои внешние действия мы можем совершать и комбинировать произвольно в любой последовательности.

Эти коренные отличия означают, что в слове мы имеем дело с новым кодом, т.е. с иным способом сообщения информации о реальности, чем образы. Сущность этого кода заключается в том, что он прямо соответствует тем значениям, которые на образном уровне выражались лишь косвенно — через отношения представлений. В частности, как мы видели, к таким значениям принадлежат некоторые отношения вещей и явлений, их отвлеченные свойства и действия и т.д.