Тавриз туманный - Мамед Ордубади

Сомнениям места не было. Теперь я имел право посмеяться в лице мисс Ганны над всеми ориенталистами. Отец этой девушки был известным востоковедом, и сама она окончила факультет восточных языков. Она работала в американских консульствах в Кирмане и Хорасане. Сейчас, она прибыла в Тавриз, как председательница общества изучения восточных религий, сект и обычаев. Благодаря своим способностям и деловитости, девушка была назначена на ответственную должность в консульстве.

Она утверждала, будто "знает Восток, как свои пять пальцев", и была глубоко убеждена в этом. Раздумывая о положении, в которое попала американка, я вновь приходил к прежнему заключению: "При изучении Востока нельзя довольствоваться чтением произведений западных ученых, надо изучать Восток на месте. Люди, которые считают себя ориенталистами только потому, что изучили труды случайных путешественников, побывавших в восточных странах, сами затем, попав на Восток, неминуемо оказались бы в положении, в котором очутилась мисс Ганна".

Я ни слова не сказал американке. Она продолжала брать у Шумшад-ханум уроки "восточной морали".

В одиннадцать часов сели за стол. К двенадцати ужин был окончен.

Шумшад-ханум продолжала сидеть, видимо, не собираясь уходить. Однако мисс Ганна, помня мои предостережения, не могла оставить ее ночевать. Распрощавшись, я вышел.

Остановившись на улице, я решил выследить, куда пойдет Шумшад-ханум. Была темная ночь. Тавризский небосвод был черный, как внутренность войлочной кибитки. Изредка доносился лай собак. Став в стороне, я не сводил глаз с дверей американки.

Так я простоял с полчаса. Никто не показывался. Дважды уже собирался я уйти и отказаться от мысли выследить Шумшад-ханум. Проносящиеся в голове мысли были так же мрачны, как эта ночь.

"На что тебе это? - думал я. - Брось эту обезумевшую девушку. Она видит, что ты недоволен ее знакомством с Шумшад-ханум, ты не раз говорил ей, чтобы она не оставляла ее ночевать у себя, и тем не менее она продолжает принимать ее и оказывает ей всяческое внимание. Ганна слишком самонадеянна. Пусть будет, что будет. Ведь ты же не опекун ей?"

Однако ни один из этих доводов не мог заставить меня отказаться от решения защитить девушку. Я не мог допустить, чтобы честь и имя доверившейся мне девушки были растоптаны, и она по незнанию и неопытности попала в руки негодяев.

Пока я терзался этими мыслями, вдали вдруг промелькнул огонек, похожий на фосфорический блеск кошачьих глаз, и снова исчез. Очевидно впереди кто-то ждал.

"Может быть, кто-нибудь подстерегает меня самого?" - подумал я.

Через полчаса дверь открылась, и кто-то вышел из дому. Узнать в этой фигуре Шумшад-ханум было невозможно. Едва она успела выйти, как слилась с окружающим мраком.

Я последовал за силуэтом, двигавшимся неслышными шагами, словно приведение. Внезапно я услышал тихий голос:

- Джинда, ты?

В Тавризе "Джиндой" называли популярных куртизанок.

Весь обратясь в слух, я подумал: "Если я выясню, что голос принадлежит Рафи-заде, тогда основной узел интриг Шумшад-ханум будет развязан. Я узнаю, что Рафи-заде вовсе не муж Шумшад-ханум и хочет при помощи этой потаскухи развратить американку".

Голос, действительно принадлежавший Рафи-заде, продолжал:

- Смогла ты что-нибудь передать? Обещала она прийти?

- Ничего... Он с самого вечера сидел около нее и не отходил ни на шаг.

- Ты должна постараться убрать его.

- Это невозможно. Он ее бог, ее кумир.

- Мы уберем его из Тавриза.

Все было ясно. Наконец-то я избавился от одолевавших меня сомнений, силы вернулись ко мне.

"Посмотрим, кто - кого", - сказал я про себя. Я почувствовал прилив бодрости. Мысль следовать за ними окрепла во мне. Это ведь тоже борьба. Надо выдержать и победить. Ничто теперь не пугало и не останавливало меня.

Я не опасался полицейских Гаджи-Самед-хана и казачьих обходов. В кармане у меня лежало расписание паролей на целый месяц. В этой части города русские патрули не показывались. Дорога шла через безлюдные длинные улочки, темные, кривые переулки, маленькие площади, базары и развалины.

Шумшад и Рафи-заде остановились у маленького кладбища, через которое они должны были пройти. Остановился и я.

- Что это за шум, слышишь? - спросила Шумшад-ханум. - Мне страшно...

Рафи-заде молчал. Он долго, настороженно прислушивался.

Ветер дул с большой силой. По временам слышался слабый стон.

Наконец, собравшись с мужеством, Рафи-заде двинулся вперед, увлекая за собой Шумшад-ханум. Я пошел следом. Стоны раздавались неподалеку от свеженасыпанного могильного холма. Порывы ветра, ударяясь о валявшийся там глиняный кувшин с отбитым горлышком, вызывали звуки, напоминающие стон. Чтобы убежать от этого зловещего голоса, Шумшад и Рафи-заде ускорили шаги.

Дороги, по которым мы шли, были мне незнакомы. Я узнал лишь извилистые повороты и улицы, лежащие между "Стамбул-капуси" и "Ики-гала".

Я шел, стараясь запомнить очертания попадавшихся мне по пути глиняных домов. Развесистые ивы напоминали мне шеи жирафов, а мраморные надгробные памятники - готовящихся к прыжку леопардов.

Теперь я уже не сомневался, куда мы идем. Я знал, что между "Стамбул-капуси" и "Ики-гала" расположен "Гарачи-махла" (Цыганский квартал).

Впереди показался патруль; Рафи-заде и Шумшад-ханум сказали пароль, прошли дальше.

- Пароль? - окликнул меня патруль.

- Кэнгявер, - отозвался я, следуя дальше.

Если бы списка с паролями не было со мной, я был бы задержан и препровожден в Паи-чиран. А утром для выяснения моей личности меня отдали бы во власть коменданта города, моего врага и соперника.

"Рафи-заде и Шумшад-ханум не простые смертные, раз у них имеются пароли", - подумал я.

Они остановились у низенькой полуразрушенной стены. Я услышал, как они бросили во двор булыжник. Немного погодя, ворота приоткрылись и они вошли. Изнутри снова задвинули засов. Я остался один...

Цыганский квартал - самая опасная часть города... Ночью никто не решается заглянуть сюда. Приходящие сюда с вечера кутилы не осмеливаются выходить, пока не рассветет.

"Великолепно, - думал я, стоя у ворот, - теперь я знаю, кто они и чего добиваются. Какой смысл торчать у этих ворот или стремиться проникнуть во двор? Если я захочу защитить американку, я могу одним словом открыть ей, кто такие Шумшад-ханум и Рафи-заде и добиться, чтобы она их больше не принимала. С этими доводами она больше будет считаться".

Следовало все же разузнать обо всем подробнее. Ведь дело было не только в девушке: Рафи-заде собирался убрать меня из Тавриза.

Пока я раздумывал над тем, как пробраться во двор, из дома послышались звуки кеманчи. Вскоре к ним присоединились звуки пения. Это был голос Шумшад-ханум. Впечатление, произведенное на меня звуками этого сильного, красивого голоса, мгновенно изменило мое первоначальное решение об уходе.

Я почувствовал прилив бодрости. Не знаю, как этот голос заставил меня взобраться на стену. Устроившись там, я стал слушать.

Под влиянием песни в моем воображении встала знакомая мне по восточным сказкам картина разбойничьего гнезда. Шумшад-ханум пела под аккомпанемент кеманчи.

Тебя я к любимой домчу в эту ночь

За кудри привяжут - я вырвусь - и прочь!

Голос этот потянул меня во двор. Сначала я осторожно отодвинул внутренний засов ворот. Затем, вынув револьвер, обошел двор. Домик состоял из двух комнат. В комнаты вела небольшая передняя. Чтобы не дать никому выйти во двор, я задвинул засов двери передней. Еще раз внимательно осмотрел двор. Кроме росших у каменной стены двух развесистых ив и цветущего миндаля, перед домом ничего не было.

Изучив местоположение и успокоившись на этот счет, я подошел к окошку той комнаты, из которой доносились звуки кеманчи. Чтобы лучше видеть происходящее, я сел на стоящий в тени дерева табурет.

Увиденное чрезвычайно взволновало меня. Все четыре участницы маленькой вечеринки мисс Ганны были налицо. Отрекомендовавшиеся сестрами Рафи-заде Салима, Шухшеньг и Пэрирух сидели в объятиях опьяневших кутил. Эти женщины, так недавно рассказывавшие мне и мисс Ганне о своем благородном аристократическом происхождении, перешагнули все пределы бесстыдства.

В числе других мужчин там находились Махмуд-хан и Рафи-заде. Двое играли на таре и кеманче. Шумшад-ханум пела.

Взглянув на мои дугообразные брови, месяц обратился в рог.

Окончив песнь, она встала и, поцеловав каждого из присутствующих, устроилась на коленях Махмуд-хана,

Пэрирух-ханум сидела в объятиях какого-то охмелевшего военного, а Шухшеньг-ханум лежала нагая перед купцом. Все пили вино.

Музыка прекратилась.

- Послушай ты, бесчестный, что же сталось с этой златокудрой девчонкой? - спросил Махмуд-хан, обращаясь к Рафи-заде.

- Ваше сиятельство, спросите Усния-ханум, - прерывая разговор с сидящей в углу девушкой, отозвался Рафи-заде. - Я служить не отказывался, я ввел ее к американке, чего же больше?