Библиотека литературы США - Уильям Брэдфорд

я познакомился с многими видными обывателями той провинции. Из нескольких таких людей Законодательная ассамблея образовала комитет, поручив ему надзирать за нашей работой и следить, чтобы не было напечатано больше банкнот, чем было постановлено законом. Поэтому они по очереди находились при нас, и тот, чья очередь наступала, обычно приводил с собой одного или двух приятелей, чтобы не было скучно. Беседовать со мной они любили больше, чем с Кеймером, потому, наверное, что ум мой был больше развит чтением. Они приглашали меня в гости, знакомили с друзьями, выказывали мне всяческую любезность, а он, хоть и был моим хозяином, оставался в загоне. Он и правда был человек со странностями, не умел держаться с людьми, грубо нападал на общепринятые мнения, был мало сказать что неряшлив, а попросту неопрятен, в некоторых религиозных вопросах доходил до фанатизма и притом был порядочный прохвост.

Пробыли мы там около трех месяцев, и к концу этого срока среди моих новых знакомцев оказались судья Аллен, секретарь провинции Сэмюел Бастилл, Исаак Пирсон, Джозеф Купер и несколько Смитов, членов Ассамблеи, а также Исаак Декау, старший землемер. Этот последний, очень умный и прозорливый старик, рассказал мне, что начал свой жизненный путь в юности с того, что возил в тачке глину для кирпичников; писать научился, когда уже был совершеннолетним, таскал цепь для землемеров, а те научили его делать съемки, и он собственным усердием сколотил себе хорошее состояние. «Помяни мое слово, — сказал он мне, — ты так работаешь, что скоро вытеснишь этого человека из вашего дела, а сам разбогатеешь на том же деле в Филадельфии». В то время он ничего не знал о моем намерении открыть собственную типографию в Филадельфии или где бы то ни было. Эти друзья впоследствии оказали мне немало услуг, а для некоторых из них и я кое-что сделал. И до конца своих дней они сохранили уважительное ко мне отношение.

До того как перейти к моим первым самостоятельным шагам на деловом поприще, я, пожалуй, опишу тебе мой образ мыслей касательно моих принципов и нравственных правил, чтобы ты понял, как этот образ мыслей повлиял на дальнейшие события моей жизни. Родители сызмальства учили меня молиться богу и благочестиво воспитывали в диссидентском духе. Но лет в пятнадцать, подвергнув сомнению один за другим несколько догматов, по мере того как вычитывал в книгах опровержения того или другого из них, я усомнился и в самом божественном откровении. Мне попалось несколько трудов, направленных против деизма, в которых, как мне объяснили, содержался пересказ проповедей из собрания Бойля{159}. Однако на меня они произвели впечатление, обратное тому, на какое были рассчитаны, ибо доводы деистов, которые там приводились для того, чтобы быть опровергнутыми, показались мне намного убедительнее, нежели эти опровержения; короче говоря, я скоро стал деистом. Своими доводами я убедил и других, в особенности Коллинза и Ральфа; но поскольку позднее оба они без малейшего зазрения совести причинили мне много зла и я к тому же вспомнил, как поступил со мною Кит (тоже мне вольнодумец!) и как я сам поступил с Верноном и мисс Рид (а это меня по временам сильно мучило), я стал подумывать, что доктрина моя, может быть, и правильная, но пользы от нее мало. Мой лондонский памфлет, для которого я взял эпиграфом строки Драйдена:

Все сущее — на благо{160}. Человек —

Слепец. Он зрит лишь часть цепи, звено.

Ему весов увидеть не дано,

Что сверху все определяют, —[86]

а из свойств, присущих богу, отметил его неизреченную мудрость, доброту и силу, заканчивался мыслью, что ничего дурного в мире быть не может и незачем различать порок и добродетель, поскольку ни того, ни другого нет, — перестал казаться мне таким замечательным, каким я некогда его считал; и я уже подозревал, не вкралась ли в мои доказательства не замеченная мною ошибка, исказившая и весь дальнейший ход мыслей, как это нередко случается в метафизических рассуждениях.

Я пришел к убеждению, что главные условия для счастья в жизни — это правдивость, искренность и честность в отношениях между людьми; и записал в дневнике, где оно до сих пор хранится, мое решение до последнего вздоха придерживаться этого правила. Божественное откровение само по себе не имело для меня значения; но я считал, что хотя некоторые наши поступки плохи не потому, что оно их запрещает, и хороши не потому, что оно их предписывает, однако, по всей вероятности, если принять во внимание все обстоятельства, такие поступки запретны потому, что они для нас вредны, и предписаны потому, что они для нас полезны. И это убеждение, с помощью милостивого провидения, или ангела-хранителя, или счастливой случайности, уберегло меня в опасные молодые годы, в рискованных положениях, в какие я иногда попадал среди чужих людей, вдали от надзора и советов моего отца, и не дало умышленно погрешить против нравственности и справедливости, чего при отсутствии у меня веры вполне можно было бы ожидать. Я сказал «умышленно», ибо в тех примерах, которые я приводил, играла роль некая необходимость, порожденная моей молодостью, неопытностью и бесчестным поведением других людей. Таким образом, обо мне с самого начала шла достаточно добрая слава; я очень ею дорожил и был твердо намерен сберечь ее.

Вскоре после нашего возвращения в Филадельфию пришло из Лондона заказанное оборудование. Еще до того, как Кеймер об этом прослышал, мы рассчитались с ним, и он нас отпустил. Мы присмотрели дом возле рынка и сняли его. Чтобы уменьшить арендную плату, которая составляла всего 24 фунта в год, хотя позже тот же дом сдавался за 70, мы пригласили жить в нем глазировщика Томаса Годфри с семьей, с тем чтобы он платил значительную часть аренды и мы бы у него столовались. Не успели мы распаковать шрифты и наладить станок, как один мой знакомый, Джордж Хаус, привел ко мне фермера, которого встретил на улице, тому как раз требовался печатник. У нас между тем все наличные деньги уже разошлись на покупку бесконечных необходимых мелочей, и пять шиллингов этого фермера, которые явились почином, да еще так вовремя, порадовали меня больше, чем любая крона, заработанная с тех пор; из благодарности к Хаусу я часто потом помогал молодым новичкам с большей готовностью, чем, может быть, следовало бы.

В каждой местности найдется человек, который только и делает, что пророчит всевозможные беды. Был такой и в Филадельфии — видный горожанин, уже в летах, с