Мой отец Иоахим фон Риббентроп. «Никогда против России!» - Рудольф Риббентроп

Я не знаю в деталях, что за соображения побудили Гитлера попытаться сделать из Me-262 бомбардировщик. Но я очень хорошо помню, как отец — наполовину с отчаянием, наполовину разочарованно — рассказал мне об этом деле во время моего посещения его резиденции в Восточной Пруссии летом 1944 года, когда я сообщил ему о подавляющем превосходстве союзников в воздухе на фронте вторжения. Наконец, сам я, находясь в глубоком тылу, еще до начала вторжения, был тяжело ранен с летевшего на малой высоте вражеского самолета: «Фюрер хочет сделать из реактивного истребителя бомбардировщик!» Отныне у нас не было ни того, ни другого, а именно ни защиты от ковровых бомбардировок союзников, ни поддержки с воздуха в наземных боевых действиях. Оба решения разумом постичь невозможно.

До сего дня строятся догадки о здоровье Гитлера в различные фазы его правления. Из собственного опыта могу добавить лишь то, что я уже сообщил о его очевидном телесном и духовном упадке. Роль его «лейб-врача» Морелля остается и сегодня спорной. Моя сестра Беттина, сестра милосердия Красного Креста, во время отпуска была исцелена от сепсиса профессором Эппингером в Вене. Эппингер являлся всемирно известным терапевтом. Как-то раз его пригласили в Москву, чтобы обследовать Сталина по поводу жалоб на сердце. Когда в 1944 году царь Болгарии Борис тяжело заболел, Эппингера вызвали к нему. Он подтвердил подозрение немецкой стороны, что Борис — он имел славу человека, очень расположенного к немцам, — был отравлен. В Берлине в тогдашнее время не исключали того, что в дело были замешаны члены итальянского королевского дома — Борис был женат на дочери короля Италии.

Мать использовала возможность спросить Эппингера, не мог ли бы он при случае направить одного из своих старших врачей в Восточную Пруссию к отцу, чтобы основательно обследовать его. Так в резиденции отца появился обер-врач д-р Лайнер. По случаю восстановительного отпуска в августе 1944 года я познакомился с добродушным австрийцем и, за то короткое время, что находилось в моем распоряжении, подружился с ним. Он нанес в Восточной Пруссии визит к Мореллю и, как он выразился, «заглянул в аптечку Морелля», кроме того, он открыто говорил с Мореллем о том, какими медикаментами тот «колет фюрера». Он обратил внимание матери на то, что действие этих препаратов еще совсем не проверено и что лечение ими фюрера безответственно! Следует также упомянуть, что первый муж моей супруги являлся давним, еще с довоенных времен, пациентом Морелля. По оценке ее мужа, Морелль был ярым противником Гитлера, и, собственно, все время ожидалось — моя супруга вышла замуж в 1943 году, — что Морелль, наконец, «обезвредит» Гитлера. Но даже если Морелль с намерением неправильно лечил Гитлера, это не означает избавления Гитлера от его исторической ответственности. История не принимает болезнь в качестве оправдания для ложных решений или, тем более, катастроф. Вспоминаю в этой связи деда Риббентропа, придерживавшегося точки зрения: «Кто в сорокалетнем возрасте не знает хотя бы приблизительно, что идет на пользу его здоровью, тому не поможет никакой врач!»

Ключевые слова: ложные решения и катастрофы. Какие реакции вызывает взгляд на крайне тяжелое военное положение зимой 1941/42 года у «величайшего военачальника всех времен»? Окружает ли он себя ведущими людьми из военной, политической и экономической сфер, чтобы отныне все силы рейха и зоны его влияния использовать обдуманно и эффективно? Сообщает ли он своей команде в руководстве непременную уверенность в своем деле, чтобы вызвать повсюду необходимые большие усилия, которые предстоит сделать для выживания? Вовлекает ли он народы Европы в борьбу против Советского Союза, которую в любом случае нужно назвать оборонительной борьбой, давая им четкую гарантию их национального статуса после войны? Ничего подобного, Гитлер действует с точностью до наоборот. Он смещает своих испытаннейших полководцев, поскольку они на месте, лучше разбираясь в положении, принимают решения против его воли, в том числе Гудериана, одного из создателей немецких бронетанковых войск и того самого генерала, который — вопреки сопротивлению своего начальства — с ошеломляющим успехом осуществил «план Манштейна»[433].

Вместо того чтобы разгрузить себя и полностью сосредоточиться на верховном политическом и военном руководстве, он взваливает на себя дополнительно главное командование сухопутными силами и, наконец, также и группой армий — согласно проверенным в течение более ста лет руководящим принципам немецкой армии «грех против Святого Духа». Никогда еще не было такого, чтобы, к примеру, командир батальона командовал еще и ротой своего батальона, даже если бы ему пришлось поручить командование ротой унтер-офицеру, что, кстати, было нередким случаем во время войны. На уже упомянутом банкете, данном Муссолини Гитлеру и немецкой делегации по поводу государственного визита в Италию в 1938 году (и матери, в этом случае сидевшей в качестве «первой немецкой леди» рядом с Муссолини), вожди обеих стран обсуждали, среди прочего, тогдашнюю организацию их высшего военного командования. Мать рассказала по возвращении, что объяснения Гитлера не выглядели убедительными, добавив: «Он и сам, казалось, не был слишком доволен своим решением!» Эта интуитивная констатация женщины, которая в тот момент, без сомнения, «благоволила» к Гитлеру и не имела никакого понятия о военной организации, является показательной.

Отныне слабости Гитлера, которые мы проанализировали выше, постоянно оказывают роковое влияние. Гитлер вмешивается все больше и больше в детали; несмотря на это, ему удается все меньше и меньше! Его несостоятельность в качестве политического и военного «фюрера» приводит к тому, что на первый план в нем выдвигается радикальный идеолог. Теперь вводится «звезда Давида» и начинаются депортации. С другой стороны, Гитлер отвергает зондаж на предмет заключения мира, вновь и вновь предлагаемый его министром иностранных дел. Отныне он только раздает удары направо-налево, покуда такая возможность у него еще есть. Как раз в эту пору он создает свой негативный имидж, сегодня зачастую заслоняющий фатальную необходимость, под игом которой находилась его, то есть германская, политика в момент его прихода к власти.

В голове Гитлера должно было очень рано — на мой взгляд, не позднее ноября 1941 года — забрезжить понимание того, что нападение на Россию явилось решающим просчетом. Кризис на Восточном фронте с наступлением зимы, спонтанные дневниковые записи Хевеля о настроении в ставке фюрера в декабре 1941 года, непроизвольное восклицание при известии о японской атаке на Перл-Харбор («Теперь Германия спасена!» Мать, рассказывая мне об этом, прикрыла ладонью рот, жест, говоривший теперь об испытываемом ужасе) — все эти симптомы свидетельствуют о глубоком шоке, вызванном у Гитлера очевидной недооценкой российской мощи и тех природных условий, в которых немецкая армия должна была вести войну в России. Все меньше и меньше он бывал на публике и совсем перестал показываться на массовых мероприятиях — имея, конечно, хорошее оправдание, что не желает подвергать своих слушателей возможной угрозе с воздуха, — однако и на фронте перед войсками он больше не появлялся. Лишь однажды, в январе 1943 года, он на короткое время прилетел на южный участок фронта к Манштейну, причем в этом случае следует признать, что, со своей точки зрения, он был совершенно прав, не доверяя своим офицерам. Они собирались лишить его жизни и подложили в самолет, использовав предоставившуюся возможность, начиненные взрывчаткой бутылки коньяка, не разорвавшиеся лишь случайно.