Литература как социальный институт: Сборник работ - Борис Владимирович Дубин

class="p1">В подобном идеологически вмененном ей качестве история (как и культура) может быть только одной, единственной и единой, общей для всех. Поэтому ее проецируемая из «прошедшего» в «будущее» целостность (т. е. целостность коллективной общности, идентичность которой репрезентирована здесь в формах непрерывного, всеобъемлющего нарратива и удостоверена этим нарративом), равно как все составляющие это целое ценностные значения, сильнейшим образом защищены от рационализации. Иных воображаемых инстанций соотнесения, кроме «властных», у интеллигенции нет. Нет и равноправных партнеров по обмену представлениями, полемике, продумыванию и заострению идей. А значит, нет необходимости в самостоятельном (групповом, специализированном) понятии истории, ее многомерном, конструктивном видении, условно-альтернативных концепциях. Как нет, соответственно, и концептуальной критики историцизма, а есть, напротив, предельно позитивно нагруженная категория историзма.

В очень общем виде образы прошлого, которые реально фигурируют в российском социуме (возьмем для наглядности советский период), можно аналитически представить как взаимоотношение двух планов: явное, официально сконструированное и прокламируемое прошлое достижений и побед (государственная «легенда власти») и серия гипотетических поправок и дополнений к этой усеченной «истории победителей». В форме подобных корректив те или иные группировки умеренно критической интеллигенции стремятся представить латентные значения общностей и групп, которые не признаны властью, вычеркнуты из публичного существования и т. п., но которые в потенции (в коллективном сознании тех или иных интеллигентских фракций) могли бы составить «общество», как его представляют себе подобные группы. Допустимо сказать, что неустранимый ценностный зазор между двумя указанными планами и составляет мысленную конструкцию истории в России. Ее модальность всегда условна, а точнее – это условность невероятного и неисполнимого: история, которой не было (но которая могла бы быть) или которую потеряли (и вернуть которую невозможно). Пользуясь известным выражением А. Мальро, можно назвать такую историю «воображаемым музеем».

Определяющий для подобного монологического, мемориально-панорамного видения истории момент – негативное отношение интеллигенции к настоящему, невладение действительностью, ее ценностная диффамация, отторжение и дистанцирование от нее на практике. Тактики подобного самоустранения из актуальности, самоотлучения от настоящего могут различаться. У неотрадиционалистски ориентированных (идеологических) групп это ценностное давление выступает в виде поиска «подлинных начал», архаической «почвы», «органических истоков», исключающих или перечеркивающих фактичность и настоящего, и прошлого. Время при подобных подходах от К. Леонтьева и до Л. Гумилева рассматривается в биологических метафорах, как «порча», «ослабление», «дряхлость», «вырождение», а императив вспомнить принимает парадоксальную форму забывания, вытеснения. Эсхатологически, хилиастически или утопически настроенные группы (скажем, мыслители ранне– и позднесимволистского круга, концепции футуристов – например, В. Хлебникова) прокламируют и практикуют либо разновидности чисто негативного протеста – выпадения из времени как «низкой» реальности, бегства от него, – либо формы космического фатализма, исторической теософии.

В отечественных условиях, особенно советской эпохи, фактическим владельцем и распорядителем единого и общего для всех времени – настоящего, прошлого и будущего – выступает официоз, олицетворяющая власть «государства» идеологическая бюрократия со своей официально санкционированной картиной истории. (Это и соответствующие министерства, и академические институты, и корпус университетских или вузовских преподавателей, и литературная критика в журналах.) Здесь отсутствуют представления о времени самостоятельного действия и свершения, точнее – о системе времен как способе записи социальной сложности и динамичности, культурного разнообразия индивидуальной и коллективной жизни, рождение и формирование которой в XVII – первой половине XVIII в. составило для Европы предысторию модерности. Официальная история как «история победителей» эпигонски пользуется тем или иным вариантом линейных (стадиально-прогрессистских) моделей времени и истории – гегелевской, позитивистской, марксистской.

Все они – упрощенные конструкции рационально-целевых представлений о человеке и действии, их проекции на большие временные протяженности («экономические», конспирологические, инстинктивистские и прочие модели и детерминации поведения). Именно поэтому любые сложные версии и образцы мотивации, сама проблематика смыслообразования, многообразие и гетерогенность смысловых характеристик деятельности ими не учитываются и не могут приниматься во внимание: для этого нет ни познавательных, ни, что более важно, антропологических, моральных, психологических средств и моделей понимания[443]. Те или иные группировки умеренных социальных критиков «прогрессивного» толка выступают зависимыми от этой легенды власти, предлагая лишь ту или иную по степени радикальности корректировку официальной истории, устранение в ней идеологических лакун и т. д. «Борьба за историю», образующая основные силовые линии полуторавекового сценария существования российской, а потом и советской интеллигенции, как раз и представляет собой попытки «восстановления» подобного целого, разрушенного, искаженного исторической практикой и идеологическим заказом власти, «возвращение исторической справедливости», а не рационализацию поведения в определенных институциональных или ситуативных условиях. Так или иначе, идеи сложного переплетения множества времен и активности, избирательности, конструктивности памяти (как и забвения) в обычную, «нормальную» работу российского историка, включая историков литературы, не входят. Представление об истории как историзации, ставящей под вопрос однозначность любого случившегося (случилось что? произошло с кем? увидено в чьей перспективе? описано как? подтверждено чем? а стало быть, об истории чего и о чьей истории идет речь?), подрывающей догматизм каких бы то ни было окончательных определений реальности, в таких условиях не рождается.

И это понятно. Качеством истории в полном, не требующем извинений и кавычек смысле наделена в России лишь одна предельная коллективная общность – держава, нация. Подобная история мыслится как историография – выработка обобщающего, синтезирующего и последовательного повествования о прошлом, настоящем (да и будущем) коллективного «мы», о «нашем особом, уникальном пути». Больше того, идею единственной и единой истории подобного целого поддерживают и ее, казалось бы, оппоненты – не только приверженцы почвенничества, что понятно, но и сторонники более «либеральной», социально-критической точки зрения. Обе стороны разделяют при этом стереотипы двойного сознания, различаются – в соответствии с позицией – лишь их предпочтения того или иного полюса оценок. И для тех, и для других есть внешняя, разрешенная, печатная (официальная, заказная и проч.) история, включая, как в нашем случае, историю литературы, и история другая, негласная и внепечатная (вторая культура, эмигрантская, подпольная, сам– и тамиздатская литература). Два этих плана никак не воссоединяются, но постоянно взаимодействуют и конфликтуют. Ценностный конфликт здесь – в самом сознании интеллигента. Перед нами две соотнесенные проекции интеллигентского самоопределения: по отношению к фигуре власти и к образу интеллигента XIX в. или к фигуре Запада. Задачей предполагаемого историка, ценностным импульсом к его работе выступает требование и усилие соединить два этих взгляда или две предстоящие интеллигентскому взгляду реальности.

Отсюда периодически повторяющийся, воспроизводящийся, как синдром, импульс к написанию истории (не путать с историзацией определений реальности, с сознанием историчности, о которых говорилось выше: эти идеи – из обихода других групп). Такой двойственный импульс – к созданию новой, единой истории и/или к примирению с прошлым, принятию его в его противоречивости – возникает всякий раз «на выходе» из авторитарного (или тоталитарного) социального порядка и «на входе» в него. Иными словами, ключевыми проблемными ситуациями для российского интеллектуального сознания двух последних столетий (включая сознание «историческое» и работу профессиональных историков России, а потом СССР) выступают:

– исходное столкновение с феноменами модернизированного общества и культуры (первичный шок модерности, который и дает для русской культуры XVIII–XIX вв. – от «золотого» до «серебряного» века – амбивалентное, крайне напряженное и внутренне конфликтное значение «Запада»);

– «срыв» попыток регулируемой сверху и однонаправленной модернизации, вступление в авторитарный или тоталитарный общественный порядок с соответствующими формами индивидуальной, семейной, коллективной жизни, управления культурой, системами воспитания и репродукции и т. п.;

– ослабление или разложение этого последнего, новые попытки выйти из него либо его обойти, компенсировать отставание, потери, ликвидировать лакуны и проч.

Соответственно в трех этих базовых ситуациях самоосознания и самоопределения импульс к написанию (до-, над– и переписыванию) истории ощущают, признают, пытаются реализовать разные социокультурные группы[444]. И эти типовые коллизии образуют основную сюжетику (и поэтику) советской литературы[445]. Видимо, случай здесь примерно тот же, что с проблематикой поколений, «отцов и детей» в русском обществе и культуре: одни группы объединяет ощущение, что все изменилось, сознание полного отрыва от прошлого, другие – желание с этим прошлым порвать, стремление переписать его, установив свой «новый порядок». Это, обобщенно говоря, позиции