Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Вопрос о моральном облике Салаха Саматова нам следовало бы поставить гораздо раньше. Но мы, как помните, однажды уже замяли одно скандальное дело, касавшееся Саматова. И в конечном счёте оказали ему медвежью услугу. Нельзя повторять ошибку. Почему бы, например, не поставить Саматова перед судом чести? Как смотрит на это местком? Вы, Клавдия Сергеевна, и в тот раз старательно выгораживали Саматова. Даже заявили, что готовы отвечать за его поведение…

– Это неправда! – перебила Клавдия Сергеевна. – Я так не говорила. Я сказала, что верю ему. Мы должны верить людям.

– Мне думается, что коммунисты должны сочетать веру в людей с проверкой, – возразил Юрий Львович.

– Выходит, что мы вроде бы оказались виноватыми в испорченности Саматова? – подхватила Сания Сайфетхановна, привыкшая подпевать Клавдии Сергеевне. – Юрий Львович всегда что-нибудь выдумает.

– Он от рождения против линии месткома! – добавила Клавдия Сергеевна.

– Дорогая Клавдия Сергеевна, у месткома не должно быть какой-то особой, своей линии. Мы все идём по одному пути – по пути партии, – спокойно отпарировал Юрий Львович.

«Вот кого нужно было выбрать секретарём», – невольно подумала Гульшагида, сознавая, что в обсуждении, казалось бы, частного случая она не сумела повести за собой бюро. Она хотела бы очень честно и принципиально решить вопрос о Саматове. Но как именно?.. Получалось, что она и сама недостаточно продумала вопрос, прежде чем ставить его на обсуждение. Да и не посоветовалась хотя бы в райкоме.

Опять выступил главный врач, теперь уже более решительно:

– Я завтра же вызову Саматова и настоятельно порекомендую ему уволиться по собственному желанию. А репутацией больницы мы не можем рисковать. Это совершенно ясно. И особенно было бы несвоевременно рисковать теперь, когда на бюро горкома предстоит большой разговор о нашей работе. Если уж мы действительно будем добиваться пристройки второго крыла, то надо быть начеку во всех смыслах. Я знаю по опыту, иной раз и не очень уж серьёзное ЧП мешает решению большого дела. Руководящие товарищи могут повернуться к нам спиной.

– Значит, предоставляем волку возможность снова заскочить в стадо? – с горькой усмешкой сказал Юрий Львович.

Члены бюро набросились на него с упрёками: дескать, он обижает их, они ведь тоже ищут правильного решения вопроса.

Гульшагида остановила поднявшийся шум.

– Товарищи, начинается какая-то перебранка. Я уверена – и в горкоме, и в Совете Министров, и в горсовете работают люди, наделённые государственным умом. Коренной вопрос о расширении больницы они не позволят смешать с частностями. И никто не повернётся к нам спиной. Но я вижу также, что в бюро нет единого мнения о Саматове. Что ж, не будем торопиться, подумаем и, возможно, вернёмся к вопросу.

На том вроде бы и покончили.

С заседания Гульшагида возвращалась с Юрием Львовичем.

– Объясните мне, – попросила она, – почему у нас возникли такие противоречия? Большой, очень ответственный вопрос мы обсудили довольно удачно и пришли к единому мнению. А о пятиминутном деле спорили битый час и не смогли договориться. Я чего-то недопонимаю здесь.

– Вы сравнительно новый человек в больнице, Гульшагида Бадриевна, многого ещё не знаете, – пытался объяснить Юрий Львович. – Я не первый раз избираюсь в состав бюро. Раньше наше партийное бюро механически утверждало всё, что предлагал главврач, – Алексею Лукичу было приятно это. Сегодня мы впервые поспорили с ним и в первом вопросе, и во втором. И, признаться, я удивился тому, что в первом случае он присоединился к мнению бюро. Ну, а во втором он уж никак не мог уступить по давней своей привычке не выносить сор из избы. Его поддержали Клавдия Сергеевна и Сания-ханум. Опять-таки по привычке. Что ж, поживём, поработаем – научимся приходить к правильным единым мнениям.

На следующий день Салах Саматов, проходя мимо, ненавидяще взглянул на Гульшагиду и даже не поздоровался. Значит, ему передали вчерашний разговор на бюро. И вероятней всего – Клавдия Сергеевна. Нехорошо, не по-партийному получилось. А к вечеру Гульшагида с удивлением узнала, что Саматов увольняется из больницы по собственному желанию и уже есть приказ по этому поводу.

Гульшагида тут же направилась к главврачу.

– Алексей Лукич! – с негодованием обратилась она. – Я не понимаю вашего приказа. Почему бы в самом деле не поставить Саматова перед коллективом, перед судом чести?! Это имело бы большое воспитательное значение.

– Присядьте сначала, – пригласил Алексей Лукич. – В старину говорили: женский темперамент уместен на балах. Но, говоря современным языком, когда решаешь судьбу человека, этот темперамент плохой советчик.

– При чём тут темперамент! Саматов уже подал заявление, а вы подписали приказ…

– Да, есть такое заявление. И приказ заготовлен. Так разве в этом дело? Мне кажется, первая обязанность секретаря парторганизации – это забота об интересах всего коллектива. Саматовы приходят и уходят. А коллективу надо работать. Без ссор, без шума… Если закружит вихрь, толковой работы не жди… Потерпите, дайте мне высказаться до конца. Я старше вас… Понимаю, вы молоды, энергии у вас много, негодования против дурных поступков – ещё больше. Когда-то и я был таким. Знаю и верю – молодость любит честность в делах и помыслах, ибо молодая душа ещё ничем не запятнана. А после… пожилой человек уже многому не удивляется, ибо давно понял, что и сам он не такой уж идеальный…

– Простите, Алексей Лукич… Я этого не понимаю. И не хочу понимать!..

Раздался стук в дверь. Встревоженный голос позвал:

– Гульшагида Бадриевна, новая больная! Сердце!

Гульшагида выбежала за сестрой, поднялась наверх, в отделение. Больная лежала на койке, дышала кислородной подушкой. Гульшагида взяла руку больной, пульс не прощупывается. Послушала сердце – из-за хрипов в груди ничего не слышно. На вопросы не отвечает. Губы посинели. Подышав кислородом из подушки, немного успокоилась, потом снова принялась стонать, хватать ртом воздух. Картина ясна: тяжёлая форма пневмонии.

– Приподнимите ей голову повыше, – распорядилась Гульшагида. – К рукам, к ногам грелки. Диляфруз, быстро кордиамин… Пусть сейчас же проверят кровь.

Гульшагида взяла только что начатую историю болезни, чтобы сделать первую запись, прочла фамилию больной: «Султанмуратова Бану, сорок пять лет…»

4

Диляфруз пришла сегодня в больницу в своём самом лучшем платье. Правда, под белым халатом платья не видно, но сияющее лицо её говорило о том, что она счастлива, что чёрное горе осталось позади. Она сегодня не ходила, а летала, излучая вокруг сияние. Ещё бы! Поправился и выходит сегодня из клиники её Юматша. А ведь его готовы были записать в безнадёжные. В три часа Диляфруз должна ехать за ним. А минуты идут так медленно.

Диляфруз на минуту