Генерал Снесарев на полях войны и мира - Виктор Будаков

Деникин и Снесарев — на разных берегах, и нет в живых Корнилова, дорогого для обоих.

А Сталин разворачивается так, словно не Троцкий, скажем, а Снесарев — его главный противник. Правда, поначалу в сталинских письмах Ленину задевается именно Троцкий, которому надо «вдолбить в голову», чтобы не раздавал «направо и налево мандаты… без ведома местных людей». Сталин не просит — требует для себя всей полноты власти на юге, в том числе и военной, он угрожает Ленину: «…и конечно, отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит».

Наконец, 16 июля председателю Совнаркома поступает сталинская телеграмма, в которой военный руководитель Северо-Кавказского округа аттестуется заранее обвинительно, бездоказательно обвинительно, но психологически в чём-то и точно: «Военрук Снесарев, по-моему, очень умело саботирует дело… (Сталин сообщает о своей инспекции на фронт и своём решении для очищения линий Котельниково — Тихорецкая за бронепоездом двинуть войска — 12 тысяч, якобы скованные распоряжениями военрука. — Авт.) Теперь две просьбы к Вам, т. Ленин: первая — убрать Снесарева, который не в силах, не может, не способен и не хочет вести войну с контрреволюцией, со своими земляками-казаками. Может быть, он и хорош в войне с немцами, но в войне с контрреволюцией он — серьёзный тормоз…» Ленин поддался напору Сталина, на телеграмме начертал: «По-моему, согласиться со Сталиным».

А уже через три дня, 19 июля, весь штаб военного руководителя округа по распоряжению наркома Джугашвили (Сталина), «товарища инородца», как именовал его Снесарев, был заключён в плавучую тюрьму — на «царицынскую баржу», о которой потом писано-переписано!..

Был арестован и Снесарев, и только незамедлительная инспекция Высшего военного совета отвела расправу от него, его ближайших помощников Ковалевского и Носовича.

В июле 1918 года приказом из Москвы Снесарев был отозван для доклада Высшему военному совету, реальная власть перешла в руки Военного совета Северо-Кавказского округа (Сталин, Минин и Ворошилов).

В июле 1918 года в Екатеринбурге — расстрел трёхсотлетней династии. Независимо оттого, кто был повинен в аресте и крайне опасных принудительных передвижениях лишённого власти царя и его родных (здесь и февралисты-временщики, и большевики-временщики), независимо от того, каков был замысел и характер убийства (глубокопродуманный или явившийся вдруг, похожий на ритуальный или и впрямь ритуальный), чудовищное убиение царя, его жены, его дочерей и больного сына, да ещё приближённых двора, иначе как бесчеловечным не назовёшь. (Английская королевская верхушка близкого родственника, недавнего русского монарха, не пожелала взять под своё сильное крыло: британскому и королевскому, и либеральному верхоправству Россия годилась без руля и без ветрил, без символа власти, без всего, что могло бы её вновь поднять из руин.)

В неладный для себя июль Снесарев, по природе и по духу монархо-державник, узнаёт о расстреле династии. Даже не зная жуткие подробности расправы (подвал Ипатьевского дома, убийство невинной юности, хладнокровие и одержимость убийц!..), Снесарев не мог не быть глубоко потрясеным убийством царской семьи. Нам, однако, не известно, доверил ли он свои чувствования и переживания бумаге: шестьдесят страниц «царицынского» дневника, где Снесарев просто не мог не написать о своей тяжбе со Сталиным и Ворошиловым, вырваны либо в те опасно-межвластные царицынские дни, либо во время ареста 1930 года. Кто вырвал? Может, жена, может, тесть Зайцев, он был персональным пенсионером, обыски у персональных запрещались, и всё же от беды подальше рискованные страницы за верное было уничтожить.

Был ли заговор в штабе Северо-Кавказского округа? Из знающих — Носович. Его свидетельство не могло быть беспристрастным. Многократно в разных изданиях повторенное: заподозренные в заговоре офицеры-штабисты Северо-Кавказского округа без суда и следствия были расстреляны. А царицынская баржа-тюрьма пущена на дно. Действительно так? Или же миф, возникающий и творящий в любом времени, обжитом пространстве и в любой обстановке, возобладал и здесь?

На «снесаревском поле» ныне сходятся военные исследователи, учёные — географы, писатели, журналисты, педагоги. И разнообразные ипостаси творческого наследия, а также жизненного пути великого геополитика высвечиваются достаточно ясно. Но с баржей многие строки рождают понятное недоумение. Пишут, что в отрядах под Царицыном были арестованы тысячи военспецов (откуда столько?), недавно перешедших на сторону революции (не только перешедших, но и мобилизованных), что их согнали на стоявшую у городского причала баржу, превращенную в плавучую тюрьму, что тут же их стали расстреливать как врагов и предателей без суда и следствия, что впоследствии баржа затонула вместе с заключёнными при загадочных обстоятельствах.

Да, была великая, длившаяся более двух десятилетий трагедия офицерства (есть и книга «Трагедия русского офицерства», изданная за границей ещё в 1923 году военным мыслителем, полковником Генштаба А.Л. Мариюшкиным, под тем же названием — книги С.В Волкова, Я.Ю. Тинченко), и были расстрелянные и затопляемые баржи, были Кронштадт, Архангельск, моря Балтийское, Каспийское, Белое; был, наконец, Крым, неистовавшие революционные палачи Розалия Землячка и Бела Кун, великие тысячи расстрелянных офицеров в одной только солнечно-горестной Тавриде. Не озабоченным народными судьбами то местническим, то размашисто-вселенским политикам, а таковых во все времена хоть пруд пруди, недосуг понять русскую боль и русскую память. Прискорбнее, когда и учёным-историкам, и писателям недостаёт должного понимания и необходимой чуткости.

9

В дневнике от 22 ноября 1916 года Снесарев запишет: «Граф Алексей Николаевич Толстой… “Хромой барин”, “Овражки” и “Маша”. Интереснее всего первое: расслабленный, толстовец… князь Краснопольский, который в конце концов ползёт к жене своей Кате несколько вёрст; остальное — пустячное. Манера вроде Шмелёва, но гораздо менее талантлив». Снесарев похвалил «Хромого барина» Толстого, а писатель в повести «Хлеб», впервые под заглавием «Хлеб (Оборона Царицына)», напечатанной в 1937 году в журнале «Молодая гвардия», поспешливым, «хромым» пером исказил образ Снесарева. Зачем? В последней автобиографии Толстой по поводу повести «Хлеб» сетовал, и заявлял, и похвалялся: «Я слышал много упрёков по поводу этой повести, в основном они сводились к тому, что она суха и “деловита”. В оправдание могу сказать одно: “Хлеб” был попыткой обработки точного исторического материала художественными средствами; отсюда несомненная связанность фантазии. Но, быть может, когда-нибудь кому-нибудь такая попытка пригодится, я отстаиваю право писателя на опыт и на ошибки, с ним связанные… без дерзаний нет искусства. Любопытно, что “Хлеб”, так же как и “Пётр”, может быть, даже в большем количестве переведён почти на все языки мира».