M&D - Федор Московцев

Рашид Галеев пришёл к Давиденко просить содействия в решении этой проблемы. В красках обрисовав зверства Никиты Морозко, ужасающую тупость присяжных заседателей, подобрался к главной причине творящегося беззакония – профессор Синельников.

– Есть такое дело, – кивнул присутствуюший при разговоре Паперно.

– Иосиф Григорьевич, – продолжил Рашид, – мы имеем дело с самым настоящим идейным идиотом. Есть, конечно, доля нашей вины – попустительство правоохранительных органов, но, если б не вмешательство Синельникова, суд бы вынес справедливый приговор. Оговорюсь: нормальный суд, профессиональный судья, а не сборище засушенных каракатиц, собранное его стараниями. Учителки, бухгалтерки, повара, кассиры, прочие слезливые дуры – какой же это суд?! Суд присяжных – это лазейка для того, чтоб избежать справедливого наказания. На свободу выходят 20 % тех, кого судит суд присяжных, в то время как те, кто оказывается в руках судьи-профессионала, оправдан будет один из двухсот. Наше общество не готово к этому демократическому завоеванию. Морозко виновен, тут вопросов вообще нет. Что касается его психического состояния – тут какая-то махинация. Да и какая к черту разница, шизофреник он или нормальный человек, если его нужно изолировать от общества, держать в клетке!? В условиях колонии эта задача достижима, а из психушки он убежит, или профессор подсуетится и освободит, как в прошлый раз.

Иосиф Григорьевич посмотрел на своего зама, как бы спрашивая совета.

– Чокнутый профессор вконец уже ахуел, – подтвердил тот.

Тогда Давиденко перевёл взгляд на Галеева:

– Никогда нельзя недооценивать предсказуемость тупизны. Знал же, что может выйти осечка с судьями, зачем заранее не обратился.

Галеев не нашёл, что ответить, и Давиденко продолжил.

– Я перед тобой в долгу, Рашид, твоя проблема – это моя проблема. Но ответь мне: за три года ты ни разу не обращался ко мне, и сейчас приходишь с вопросом, не касающимся продвижения по службе, или чего-то такого, что было бы нужно лично тебе. Или я чего-то недопонимаю?

– Мне нужно, чтобы Отморозко получил по заслугам, а чокнутый профессор – не мешал бы следственным органам.

– Считай, что твоя просьба выполнена. Оставь бумаги, я отзвонюсь по результатам.

Галеев выложил на стол две папки с документами, пожал протянутую ему руку, и вышел из кабинета. Когда Паперно, обсудив свои дела, оставил его одного, Иосиф Григорьевич вынул из тумбочки конверт. Раскрыл его, проверил, всё ли на месте. Порядок, всё тут: фотография будапештской виллы Николая Моничева, его лимузина, сам он в разных ракурсах на улицах венгерской столицы – там, где его и не думали искать.

Вынув листок с его адресом и другими контактными данными, Иосиф Григорьевич написал на обратной стороне две фамилии – Морозко и Синельников. Подумав, вычертил чёрным маркером вокруг первой прямоугольник – так же, как и вокруг фамилии «Моничев». Напротив слова «Синельников» появился вопросительный знак и пометка «дурдом, 17-я б-ца!?»

После этого набрал Каданникова. Соединившись, сказал:

– Влад, у меня тут накопились вопросы.

– Куда мне подъехать, Иосиф Григорьевич?

Глава 127

Про Синельникова удалось узнать много интересного. Фирма его, «Медторг», была объявлена банкротом, введено конкурсное производство, сам он, как генеральный директор, держал ответ перед арбитражным управляющим по поводу многочисленных долгов, компаньон его, судя по всему, избежит ответственности – благодаря хитро составленному учредительному договору.

Выяснилось, что гендиректор совершал множество сделок, не ставя своего компаньона в известность. К нему, как к профессору и opinion-leader, обращались фирмы-производители фармпрепаратов с целью продвинуть выпускаемую продукцию. Ему платили за упоминание своих брэндов в лекциях перед студентами, перед врачами ФУВа (факультет усовершенствования врачей), а также перед фармацевтами и провизорами на соответствующих курсах. Со многими компаниями Синельников заключал договора поставки (на условиях отсрочки платежа или консигнации) – уже как гендиректор фармацевтической компании «Медторг». Кредиторы в один голос утверждали, что «профессору невозможно было отказать» – репутация, хорошие манеры, умение убеждать. О предоплате не могло быть и речи. Кроме того, втайне от компаньона Синельников получал комиссионные, от 10 до 20 % от суммы контракта, причем по факту получения товара, а не по факту оплаты, как это обычно делалось.

Таким образом, не просчитывая сделки, он вешал на фирму товар, который сотрудники не могли реализовать в означенные сроки, а то и просто неликвид.

Cо слов профессора, он не знал реальную сумму задолженности и не имел понятия о многих сделках, хотя его личное участие в них подтверждалось свидетелями, а на бумагах стояла его подпись. Возникал закономерный вопрос: не сумасшедший ли он? Или талантливый симулянт? Выражение «чокнутый профессор» стали произносить всерьёз.

Выяснив эти и другие обстоятельства, Иосиф Григорьевич отправился в медакадемию – последнее место, откуда Синельникова ещё не попросили; места приложения его благотворительной активности – бомжатники и подворотни – не в счёт.

Войдя в заваленный книгами кабинет, Иосиф Григорьевич поздоровался, и сразу изложил цель визита.

– Благодаря вашему вмешательству Никита Морозко избежал заслуженного наказания, хотя вина его полностью доказана. Если вы отыграете обратно, уверен, что арбитражный управляющий не станет глубоко копаться в исподнем вашего кооператива «Медторг».

Голова профессора блестела – не то сиянием святости, не то отраженным от блестящей лысины солнечным светом.

– Как вы можете говорить такие вещи? Морозко признан невменяемым, его отправили на принудительное лечение, это решение суда. В делах «Медторга» я и сам хочу разобраться, конкурсное производство назначено арбитражным судом, и я не представляю, как вы, начальник ОБЭП, можете вмешаться. Объясните.

– Вы же сами понимаете ничтожность ваших доводов; Михаил Алексеевич, может, расскажете о мотивах, и мы попробуем прийти к какому-то общему знаменателю.

– Мой мотив – чтобы простые люди, у которых нет средств на квалифицированную защиту, получили её, и отстояли свои права в суде. Я считаю несправедливым то, что одни пользуются конституционными правами, а другим это недоступно. В демократическом государстве все должны быть равны.

Эти слова рассмешили Иосифа Григорьевича – профессор либо полный придурок, либо его, старого седого полковника, держит за придурка:

– Демократическое государство? Вы сказали «демократическое государство»!? Это та самая сказка для детей, в которую верят некоторые взрослые – те, что впали в детство, вы об этом сейчас толкуете?

– Что вам от меня нужно?

– Ответ такой: следователь Галеев проделал сложную работу. Замечу: свою работу, за которую государство ему платит деньги. Тут приходит профессор Синельников и говорит: «Иди-ка ты на х*й, Рашид! Твоя учёба в Высшей следовательской школе – это х**ня, а вот моя фармацевтическая химия – это сила!» Своими демаршами, Михаил Алексеевич, вы утираете нос следовательско-прокурорскому корпусу. Не слишком ли тяжелый груз на ваши дебиторские плечи?! А я пришёл сюда, чтобы решить, эффективнее мне договориться с вами, или же с другими людьми…

– Не надо так горячиться. Я так понимаю, у вас есть возможности прижать меня. Но давайте поговорим, может, вы измените свою точку зрения, или, по крайней мере, смягчите свою непримиримую позицию. Как говорят в народе, «кони чужие, пока не перекликнутся ржанием, люди – пока не завяжется беседа».

Синельников снял очки, его проницательные глаза изучающе смотрели на собеседника. Иосиф Григорьевич вспомнил показания очевидцев: профессор обладает прямо-таки дьявольскими способностями к убеждению и склонению на свою сторону. Что ж, попробуем, это даже интересно! Он едва заметно кивнул, и профессор начал диспут:

– Мы имеем такую ситуацию – наш следовательско-прокурорский корпус не выполняет своих функций. Вернее, правосудие существует только на уровне украденного мешка с картошкой. Виновного в воровстве посадят и дадут ему десять лет. Всё, что дороже мешка картошки, тут уже не правосудие, а материальные споры хозяйствующих субъектов с привлечением правоохранительных органов. Участники спора – уже не обвиняемые, не подследственные, и не истцы. Это игроки, а следственный процесс – игра. Выигрывает тот, кто больше поставит денег на кон. Это по-вашему правосудие?!

– Извините, Михаил Алексеевич. Уважаю вашу точку зрения, но я работаю с конкретными данными. Меня интересует этот пиндос – Морозко. Он виновен, или вы не верите Галееву? Что касается вменяемости, вы же прекрасно понимаете, что он сбежит из психушки, как в прошлый раз, и будут новые жертвы.

– У него явные признаки шизофрении, уверяю вас, это не моя подтасовка, а решение врачебной комиссии. Законом предусмотрено принудительное лечение и реабилитация таких людей. В обществе ещё не отрегулированы механизмы, по которым более опасные правонарушители отделялись бы от менее опасных. Поэтому, как мы тут с вами на кафедре медицинской академии, можем решить – направить Морозко в тюрьму, или же в психиатрическую клинику?