Уснуть и только - Дина Лампитт

– С вашим мужем?! – воскликнул Джон.

– Да – но никто не знает об этом, потому что мы поженились тайно. Все вокруг считают, что я его экономка.

– Почему так?

– Потому что он знаменитый, высокорожденный, образованный, и еще потому, что ему одинаково нравятся и мужчины, и женщины.

Без всяких колебаний нарушив свое обещание, Джон сразу же сказал.

– Николас, когда вы проснетесь, то не будете помнить ни о чем из того, что сейчас говорили. Вы меня поняли?

– Понял.

– Тогда откройте мне ваше имя. Кто вы?

– Я – Агнес Мэй, – ответил Николас, – которую, согласно желанию моего мужа, все знают как Агнес Кэсслоу. Когда я была девушкой, то мечтала о том, чтобы стать его женой, но я была такая уродливая, к тому же простого звания, и понимала, что у меня нет надежды. Но потом, когда мою сестру повесили, как ведьму…

Миллионы труб запели в голове Джона Лэнгхема – все части головоломки встали на свои места.

– …он пожалел меня и принял во мне участие, потому что мне пришлось одной растить моего маленького племянника. Он сказал, что женится на мне, если я готова принимать его таким, как есть.

– Как его имя? – спросил Джон.

– Том Мэй, поэт. Он был любимцем короля Карла I, но потом разочаровался в нем и примкнул к сторонникам парламента.

Значит, Николас жил в период Гражданской войны. Джон уже собирался задать следующий вопрос, но лейтенант продолжал говорить:

– У нас двое сыновей, но Том всегда требовал, чтобы я выдавала их за незаконнорожденных.

Николас улыбнулся, и на мгновение его черты растворились, Джон успел увидеть Агнес Мэй – добродушную, толстую, уютную, как раз такую, какой должна быть жена поэта с разнообразными сексуальными наклонностями.

– Я хочу, чтобы вы вернулись назад в жизнь, предшествовавшую той, когда вы были Агнес Мэй, урожденной Кэсслоу. Я хочу, чтобы вы вернулись, ну, скажем, в лето 1335 года… – Лэнгхем выбрал эту дату на основании опытов с Люси Бейкер и Джейкобом. – Вы жили в то время?

– О да, – с готовностью ответил Николас, и хирург отмстил, что лицо его пациента вновь преобразилось и стало трогательным и беззащитным.

– Тогда кто же вы?

– Колин. Колин де Стратфорд. Мой брат – архиепископ Кентерберийский. Он очень добр ко мне и всегда привозит для меня сласти. И он находит людей, чтобы они играли со мной. Раньше это был Веврэ, а теперь у меня есть Маркус. А скоро я должен жениться на Ориэль, которая так меня любит.

– Спасибо, Колин. Сейчас я навсегда распрощаюсь с вами. Николас, я буду считать от одного до двадцати. Когда я закончу, вы проснетесь и будете чувствовать себя свежим и отдохнувшим. Вы не будете помнить ничего из своей жизни, как Агнес Мэй. Вы будете помнить все, как Колин. Вы понимаете?

– Да.

– Хорошо. Тогда я начинаю считать. Раз, два, три, четыре…

Голос хирурга монотонно звучал в сумерках, окутавших Лакхерст-Холл и тех, кто был внутри дома и кто, наконец, узнал правду.

Долгая, долгая это была ночь, ночь, когда Николас Грей после серьезного и откровенного разговора с Джоном Лэнгхемом направился прямиком в маленькую деревушку возле Блэкхита, где, как ему сообщила Генриетта Тревор, он мог найти Джейкоба Чаллиса. Ночь, когда Джон Роджерс и лейтенант Джекилл со своими людьми окружили дом Дидо и Вест-Чиллингтоне. Ночь, когда Генриетта Тревор безутешно плакала в подушку, окончательно убедившись в том, что носит в себе дитя Джейкоба Чаллиса.

Эдвард проснулся рано и, увидев рядом с собой на подушке златокудрую голову Джона Диннаджа, наконец осознал то, что всегда было в его природе. Было огромным облегчением признаться себе самому в том, что он не такой, как другие.

Он сел, увидел разбросанную по полу одежду и, чувствуя себя на вершине блаженства, начал припоминать восхитительные подробности минувшей ночи. Потом Эдвард лениво потянулся, встал и, бросив взгляд на свое нагое тело, натянул пару потертых грубых штанов, после чего спустился вниз.

Везде было неестественно тихо, не слышно было даже пения птиц. Заподозрив неладное, Эдвард при открыл дверь, ведущую в сад, и выглянул наружу. В тот же миг неведомо откуда раздался голос:

– Все в порядке, Джарвис. Сдавайся, ты окружен.

– Господи! – вскричал Эдвард и, захлопнув дверь, метнулся наверх, в спальню.

Дидо, лежа в постели, соблазнительно потягивался, но, увидев выражение лица Эдварда, испуганно спросил.

– Боже мой, что случилось?

Но Эдвард не стал отвечать. Схватив саблю и пистолет, он кубарем скатился по лестнице и бросился бежать прямо на цепочку окруживших дом вооруженных людей, выкрикивая на ходу богохульства и проклятия. Послышались крики и стоны, силой проложив себе путь через оцепление, Эдвард вырвался на открытое пространство и устремился прочь. Раз дался выстрел, и он упал, обливаясь кровью.

– Попал! – победно закричал Роджерс. – Я уложил ублюдка! Держись, Кит Джарвис, теперь твоя очередь!

На рассвете Николас доехал до Блэкхита. Полный тревожного ожидания, он долго стоял перед скромным домиком, где, как он знал, в это время спал Джейкоб Чаллис.

Потом, достав из седельной сумки лютню, Николас уселся прямо на землю и заиграл пришедшую из прошлого мелодию.

Как он и ожидал, через несколько минут заскрипели засовы, и на пороге появился Чаллис в наскоро натянутых рубашке и штанах. При виде Николаса его рука сама дернулась к пистолету.

– Грей! Какого черта вы здесь делаете?! – воскликнул Джейкоб.

Не обращая внимания на нацеленное на него оружие, Николас бросился к Джейкобу.

– Если хочешь, стреляй, Чаллис, – кричал он. – Но сначала пойми одну вещь. Тебе ничто не угрожает. Я уже не могу убить тебя, зная то, что я знаю.

Джейкоб устремил на него полный сомнения взгляд.

– Колин?.. – неуверенно спросил он.

Николас кивнул.

– Наконец-то я нашел тебя, – сказал он.

Глава сорок четвертая

Последние августовские дни были такими же беспощадно жаркими, как и все это необычайное лето, и Люси Бейкер, сидя в широкополой соломенной шляпке под сенью дуба, некогда посаженного Томом Мэем, раздумывала о том, не повлияла ли жара на членов ее семейства, которые в последнее время вели себя несколько странно. Филадельфия целыми днями только и делала, что вздыхала, Джордж ни с кем не разговаривал, Найзел где-то пропадал, а Томас то и дело менял туалеты, в результате чего выглядел жалким и уставшим. Более того, и во всей деревне воцарилась какая-то странная, нездоровая атмосфера, как будто в результате недавней попытки разгромить контрабандистов большинство местных жителей погрузилось в дурное настроение.