Уснуть и только - Дина Лампитт

Генриетта сердито взглянула на него.

– С вашей стороны жестоко смеяться надо мной, лейтенант Грей. Джейкоб любит меня и хочет на мне жениться.

– И, как я полагаю, ваша матушка даст свое согласие на этот брак?

– Может быть, если он изменится и выдаст себя, скажем, за негоцианта.

Николас покачал головой.

– Ну, если все настолько благополучно, почему же вы так печальны?

В его тоне была нотка сарказма, и Николас понимал это, но ничего не мог с собой поделать. Он любит ее безумно, бесконечно, а вот теперь вынужден стоять и наблюдать, как она плачет о другом мужчине. Но худшее было еще впереди.

– Я плачу не только потому, что разлучена с ним, Николас. Я так боюсь.

Его голос стал более нежным.

– Чего же, моя любимая? Никто не посмеет обидеть вас, пока я рядом.

Генриетта стиснула его руку и понизила голос до шепота.

– Можете ли вы дать мне слово, что никому не скажете, если я о чем-то вам расскажу?

– Клянусь собственной жизнью.

– В таком случае… Мне кажется, у меня будет ребенок.

Мир перевернулся, свет померк, и Николас понял, что достаточно было одного мгновения, чтобы его сердце разбилось.

– Понимаю. Это, конечно, Чаллис. – Генриетта кивнула, и у него опять мелькнул луч надежды. – Он воспользовался вашей слабостью? Он обманул вас, применил силу? Если так, то я убью его.

– Нет, нет, – запротестовала она, вновь начиная плакать. – Я сама этого хотела, сама принесла себя ему в дар. Я приходила к нему – и не один, а много, много раз – до того, как нам пришлось разлучиться. Мы оба в равной степени виновны в том, что произошло.

Николас не ответил, борясь горячими, яростными слезами.

– Вижу, что я шокировала дорогой мой, я ничего не могла. Когда-нибудь и вы встретите женщину, которая станет для вас всем на свете, и тогда вы поймете, что это значит – любить.

Он с силой привлек ее к себе.

– Я уже встретил такую женщину – вас, и вам это известно. О Господи, я охотно бы отдал жизнь, чтобы поменяться местами с этим негодяем. Будь все проклято. Генриетта, вы разбили мое сердце.

Николас оттолкнул ее и отвернулся, чтобы скрыть слезы, которые не мог больше сдерживать. Встав рядом с ним, Генриетта сказала:

– Если бы не было Чаллиса, наверное, я полюбила бы вас, Николас. Понимаете, я и теперь люблю вас. Но не так, как вам хотелось бы. В этом вся трагедия. Тем не менее, жизнь продолжается. Так было и так будет всегда. Я глубоко и нежно люблю вас, Николас Грей.

Они обнялись. И Николас, и Генриетта плакали, осознавая трагизм и безвыходность ситуации. Их слезы смешивались, а потом они обменялись одним могучим, всеобъемлющим поцелуем. Он вобрал в себя все, что они значили друг для друга, и вся их прошлая любовь и дружба смешались и расплавились в этот необыкновенный момент всепоглощающей, запредельной страсти.

– Я буду любить вас всегда, до последнего вздоха, – прошептал Николас.

– И я вас. Николас, мой дорогой, мой единственный друг.

Взявшись за руки, они молча прогуливались по аллее, радуясь воцарившейся между ними гармонии.

– Как мне помочь вам? – спустя некоторое время спросил он. – Может быть, вы хотите, чтобы я передал от вас весточку Чаллису? Клянусь, что не выдам его. Полагаю, он еще не знает про ребенка?

– Нет, не знает. – Генриетта остановилась и очень серьезно взглянула на своего спутника. – Николас, можете мне не верить, но я убеждена, что мне было предназначено родить Чаллису ребенка.

– Почему вы так считаете?

– Только не смейтесь над тем, что я сейчас расскажу вам. Обещаете? – Он кивнул, и Генриетта продолжала: – Мистер Лэнгхем, хирург, изобрел особый способ, с помощью которого он погружает пациента в необычное состояние, похожее на сон или забытье, когда его сознание может возвращаться в далекое прошлое. У вас недоверчивый вид, но тем не менее это правда.

– Мистер Лэнгхем экспериментировал на вас?

– Он пробовал, но со мной у него ничего не получилось, и хотя я умоляла его сделать еще одну попытку, мистер Лэнгхем категорически отказался. Но Чаллис убежден, что когда-то, в прошлой жизни, мы по крайней мере один раз уже были любовниками. Если так, может быть, тогда у меня уже был от него ребенок.

Николас присел на поваленный ствол.

– Я не верю в это. Ни в единое слово. Когда человек умирает, то попадает на небеса, а вовсе не в какие-то другие жизни.

– Откуда вы знаете? – спросила Генриетта, садясь рядом с ним.

На этот вопрос Николас не мог ответить. Он вдруг вспомнил, как учитель музыки, покачивая головой, говорил его родителям: «Я ничему больше не могу научить его. Он принес этот дар в мир вместе с собой». Николас всегда думал о том, что это могло означать.

– Может быть, вы и правы, – медленно произнес он. – Никто не познал тайну смерти. Я не подумал, когда возражал вам.

– Значит, вы больше не сомневаетесь?

– Наоборот, – с нажимом ответил Николас. – Я попрошу мистера Лэнгхема, чтобы он и меня подверг такому испытанию.

Заметив, что тени начали удлиняться, они встали и не спеша направились обратно к дому. – Что я должен сказать Чаллису? – спросил Николас.

– Что если то, о чем я подозреваю, – правда, то мне нужно как можно скорее соединиться с ним. Что я предпочитаю огорчить мою бедную, добрую матушку своим побегом, нежели опозорить семью появлением незаконнорожденного ребенка.

– Но будет ли он вам верен? – спросил Николас – не для того, чтобы бросить тень на соперника, но для того, чтобы самому увериться в том, что у него нет никакой надежды.

– Будет. Он верит, что мы предназначены друг другу свыше. Ничто не разубедит его в этом.

– Тогда шепните мне на ухо, где он, и я обещаю, что разыщу его и все передам.

Генриетта встала на цыпочки и перед тем, как она прошептала ему на ухо, где искать Чаллиса, они обменялись еще одним долгим прощальным поцелуем.

Зная, что за его голову назначена награда, Эдвард Джарвис почти никогда не покидал своего убежища без сопровождения брата или кого-нибудь из других членов мэйфилдской шайки. Но сегодня Кит и Эмми были в Лондоне, и к концу невыносимо жаркого дня Эдвард испытывал острую нужду не столько в глотке эля, сколько в обществе себе подобных. Оседлав одну из лошадей, которых они постоянно держали в Стрим-Фарм, Эдвард отправился в Мэйфилд, собираясь посетить «Королевский дуб», где он чувствовал себя в наибольшей безопасности.

Вечер был хрустально ясным и прозрачным, деревья Снейп-Вудского леса, как темные пальцы, вонзались в сверкающее, покрытое серебристыми об лаками небо.

В «Дубе» было тесно, крестьяне, проработавшие весь день на полях, пришли сюда, чтобы утолить жажду после изнурительного труда. И хотя здесь все его знали, Эдвард был уверен, что в «Дубе» ему ничто не угрожает. Здесь не было никого, кому бы он не мог доверять, одним – за плату, другим – благодаря угрозам и страху, третьим – по дружбе, поэтому Эдвард смело уселся за столик в темном углу и приказал, чтобы ему принесли чего-нибудь выпить.