Плутовской роман - Автор неизвестен

Чуть не каждые шесть часов маркиза посещала меня и пресытила до тошноты. Мне было ясно, что если только не удастся каким-либо чудесным образом вырваться отсюда, я неизбежно погибну от истощения, как умирают от недостатка мясного питания. Я терял последние силы, уже был на пороге смерти, и у меня не оставалось надежды на спасение.

Дни проходили за днями, и уже был недалек мой смертный час. Но вот все начали готовиться к празднику святого Петра. В этот день в Риме совершается величайшее торжество: является испанский посол и презентует папе белую, как молоко, лошадку испанских кровей, она без приказания становится на колени перед папой в знак покорности и глубочайшего почтения, и папа ставит ногу ей на спину, словно на бревно. При этом посол преподносит папе великолепный кошель длиной в добрый ярд, битком набитый динариями святого Петра. Все это время раздаются звуки нестерпимой для слуха музыки; пыплю разодетые певчие в богатых головных уборах выводят ноту за нотой хриплыми голосами, точь-в-точь нищие на паперти.

Налицо были все клирики и пономари, даже мулы и лошади в великолепных попонах, принадлежавшие кардиналам, принимали участие в торжестве. Папу, в праздничном облачении и во всех регалиях, понесли по Борго, главной улице Рима, в дом посла, где должен был состояться обед; туда же последовала и вся его свита. У поэта не хватило бы жизни, чтобы описать это пиршество, — столько там было роскошных яств.

На это празднество Джулиана явилась в образе ангела. Она восседала на носилках под зеленым вышитым балдахином, имевшим форму дерева и приподнятым со всех сторон; ее несли четверо мужчин в длинной одежде из рытого бархата, на коем были вышиты розы и жимолость. По углам балдахина стояли четыре круглые хрустальные клетки, где распевали соловьи. Вместо ливрейных лакеев по сторонам носилок шли четыре девушки в батистовых платьях и играли на лютнях.

Впереди шагали в строгом порядке попарно сто пажей, одетых в белый креп и в длинных плащах из серебряной парчи. Каждый из юношей в белом нес изображение Джулианы, обрамленное белыми страусовыми перьями, вроде опахал, что носят над принцессами крови во время летних путешествий, дабы защитить их от зноя и солнца. Перед пажами шли восемьдесят карлиц, которых содержала Джулиана; они были в зеленых платьях и рассыпали по дороге травы и цветы. Позади носилок тащились слепцы, калеки и хромые, разодетые, как лорды. Так прошествовала она в собор святого Петра.

Interea, quid agitur domi? Что же происходило в это время дома? Моя возлюбленная осталась при мне стражем, ей доверены были все ключи, она оказалась хозяйкой — fac to linn![112] Пойдя в заговор против маркизы, мы живо прибрали к рукам ее драгоценности, столовое серебро и имевшиеся в наличности денежки и понесли куда глаза глядят. Короче говоря, мы здорово ее ограбили и были таковы. Quid поп auri sacra fames?[113] Какое бесчестие не нуждается в золотом эликсире? Человек, создавший поговорку: «Pro aris et focis»[114] — допустил ошибку; следовало бы сказать: «Pro auro et fama» — не за алтари и очаги иадо бороться, но ради депег и славы.

Быстрей гребной галеры и даже ветра мы помчались, удаляясь от берегов Тибра. Многие славные игроки в кости побились бы об заклад на все свое достояние, что невозможно так легко избегнуть казни. Уже и след наш простыл, когда маркиза вернулась с празднества. Войдя к себе в дом, она увидела, что там недостает и вещей и людей, поставцы и буфеты открыты для проветривания, а меня и моего стража нет и в помине.

О! Тут она впала в бешенство, будто исступленная вакханка! Она топала ногами, вращала глазами, билась головой об стену, царапала себе лицо, рвала на себе волосы, клочьями ее волос был усеян весь пол. Когда ей попадались на глаза служанки, она колотила их и расшвыривала во все стороны; посылала их в погоню за нами, приказывала разыскать нас, хотя они не знали, куда мы направили стопы, кричала, что они будут навеки прокляты и она прогонит их с глаз долой, ежели они не разыщут нас.

Когда ярость ее естественно стала остывать, у нее начала раздуваться грудь после припадка истерического бешенства, и ей стало очень худо. Тогда она позвала одну из служанок и приказала поскорей достать в ее поставце на верхней полке флакон со спиртом и принести ей. Девушка впопыхах по ошибке схватила стоявший рядом флакон с ядом, который Диаманта сберегала для меня. Когда она опрометью примчалась в спальню, то ее хозяйка в глубоком обмороке лежала на полу, без признаков жизни. Девушка вскрикнула от ужаса и принялась изо всех сил ее растирать и тормошить. Однако это нимало не помогло; тут, вспомнив о спирте, за коим она была послана, будучи наслышана, что это могучее средство, способное даже оживить умершего, она раздвинула Джулиане зубы ключом, схватила флакон, не подозревая, что там яд, влила ей в глотку изрядную порцию и стала похлопывать ее по спине, дабы жидкость поскорей на нее воздействовала. На мгновение яд ее оживил, но тут же она была сражена насмерть, получив возмездие. Она открыла глаза, подняла кверху руки и, не произнеся ни слова, умерла.

У девушки от страха душа ушла в пятки, и она ожидала самого худшего. Я слыхал, что папа сжалился над нею и, ввиду того что опа совершила преступление не предумышленно, но по неведению, велел подвергнуть ее лишь такому наказанию: заставить ее выпить все, что осталось в флаконе, и отпустить на все четыре стороны.

Тем временем мы продолжали свой путь, даже не подозревая о том, что наш побег имел столь ужасные последствия; но когда кто-нибудь шел позади нас, нам казалось, что он вот-вот нас схватит. Пуганая ворона, как говорят, и куста боится, и когда ветерок шелестел в придорожных кустах, я уже хватался за рапиру.

Веселый ветер быстро домчал нас до Болоньи; мы там поселились на глухой улочке, вдали от городского шума, и долгое время скрывались от людских взоров. Но когда мы удостоверились, что достигли тихой пристани, что буря улеглась и нас не разыскивают, мы стали смело ходить по улицам.

Однажды мы услыхали, что состоится казнь убийцы, преступлениями превзошедшего Каина, и присоединились к толпе любопытных, не опасаясь осквернить свой взор картиной казни.

И что же! Оказалось, что сей преступник не кто иной, как Катуольфо, истасканный, крохотного роста сапожник с морщинистым лицом, родной брат итальянца Бартоло, сообщника Ездры из Гранады, совершившего насилие над Гераклидой, того самого Бартоло, что похитил мою возлюбленную.

Признаюсь, что меня не так уж интересовало, сколько он совершил преступлений, но мне хотелось кое о чем услыхать из его уст перед тем, как он будет подвергнут колесованию.

Не сомневаюсь, что у вас брызнут слезы из глаз, ибо до сих пор я еще не повествовал вам о столь трагических происшествиях. Дивны и непостижимы суды божьи, и здесь они будут явлены во всей своей славе. Целомудренная Гераклида, твоя кровь сберегается в небесной сокровищнице, она принесла плоды, ни одна ее капля не пропала даром. Если пролить воду, она вся целиком уходит в землю, но пролитая кровь воспаряет к небесам. Она громко вопиет к богу и не умолкает, доколе он не совершит отмщения. И не только кровь безвинно убиенного человека, но и душа его, поднявшись к престолу всевышнего, неустанно взывает к нему, моля о справедливом возмездии.

О люди с чистой душой, коим ежечасно грозит насилие! Не впадайте в отчаяние и не досаждайте всевышнему своими мольбами, — внимательно вглядитесь в картину, какая сейчас развернется перед вами, и вера ваша окрепнет. Все причиненные вам несправедливости, беды и оскорбления откройте взору нелицеприятного всемогущего Судии, и, поверьте, когда терпение ваше истощится, он окажет вам сугубую милость.

Но все это лишь пояснения к тексту.

Вот как начал Катуольфо свою дерзостную речь:

— Вы, господа и простой народ, что пришли, точно на праздник, глазеть, как будут терзать на колесе мою злосчастную плоть, не думайте, будто перед вами какой-то жалкий негодяй, который станет каяться, скулить, плаксивым голосом читать молитвы и все-таки угодит на колесо, где его разорвут на клочки. Я ростом мал, но духом велик. В моем теле живет душа Юлия Цезаря, перевоплотившегося в меня. Имя мое — Катуольфо, и по своему занятию я не более не менее, как сапожник, бедный сапожник из Вероны. Сапожник — человек, но ведь и король не более, чем человек.

Сейчас меня привели сюда, дабы переломать мне кости (что ж, все мы смертны!) за то, что я умертвил короля убийц Ездру из Гранады. Года два назад в Риме он убил на улице моего старшего и единственного брата по имени Бартоло, поссорившись с ним из-за куртизанки. Когда мне сообщили об этом, я сидел в своей мастерской под навесом, заколачивая гвозди в подметку. От гнева у меня прямо-таки дыбом встали волосы. Я продал сапожную мазь, щетки, бочонок с ваксой и шило, купил рапиру и пистолет и пустился в путь. Целых двадцать месяцев преследовал я его, таскаясь вслед за ним из Рима в Неаполь, из Неаполя в Гаэту (что по ту сторону реки), из Гаэты в Сиену, из Сиены во Флоренцию, из Флоренции в Парму, из Пармы в Павию, из Павии в Сион, из Сиона в Женеву, из Женевы обратно в Рим. По дороге туда мне посчастливилось встретиться с ним здесь, в Болонье, и я расскажу вам, как было дело.