Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

стукнула мальчишку этим самым тубусом по голове.

Мимо них по дорожке прошел мрачный мужчина в натянутой на глаза шапке, и девчонки, притихнув, пережидали, пока он удалится.

– Пожалуй, заберу это себе, – заявила Синяева. – Будет моя дубинка.

– Дай посмотреть. – Рогожина взяла у нее тубус, раскрыла и вытащила свернутые трубочкой политические карты мира, на которых в разных местах были наклеены картинки с изображением людских столпотворений: давка в токийском метро, переполненные индийские кварталы, забитые пляжи в Китае и Индонезии, час пик в Москве.

Тема проекта называлась: «Перенаселение мира».

Компьютер в их поселковой школе имелся лишь в классе физики, потому что физичка была директором. Так что никаких презентаций им не светило. Делали все по старинке, «руками», кто во что горазд.

Кисло скривившись, Катька небрежно сунула листы в руки Толику.

– Перенаселение? Ты хоть сам-то в это веришь?

– Конечно. Это установленный факт, – убежденно отозвался он. – К две тысячи двадцать пятому году численность населения планеты составит восемь миллиардов человек.

– Всего восемь? – разочарованно протянула Синяева. – Так мало?

– Это очень много, – искренне заверил ее Толик. – В миллиарде девять нулей.

– Что-то я не замечала у нас в поселке никакого перенаселения, – Рогожина демонстративно завертела головой, оглядываясь. – В Ухино вообще только три жилых дома.

– Деревни не считаются, – сказал Толик. – А в городах перенаселение. Ты была когда-нибудь в Москве?

– Ты дебил? – Рогожина постучала костяшками пальцев ему по лбу. – Конечно, была. Все были в Москве. А у Юльки там вообще сестра живет.

Юлькина сестра Вика сбежала из дома два года назад с каким-то заезжим мужиком. Ей тогда едва семнадцать исполнилось. С тех пор она лишь раз написала Юльке, что жива и живет в Москве. И еще просила передать родителям, что была счастлива выбраться из этого кошмарного болота и больше ничего общего с ними иметь не хочет.

Об этом знали все, потому что Юлькина мама жаловалась на неблагодарную дочь всем подряд. Ее, конечно, утешали, но в глубине души каждый Вике завидовал.

– Я в Москве не был, – честно признался Коняхин.

– Тебе туда нельзя, – сказала Синяева.

– Почему?

– Там убогих сразу отстреливают.

Рассмеявшись, она неожиданно запустила обе руки в карманы его куртки.

– Деньги есть?

– Нет, – все еще сжимая в охапке мятые листы карт и тубус, Коняхин отшатнулся. – Честное слово, нет.

Вопросов про деньги он опасался.

В последний раз, пытаясь их отыскать, Рогожина вытрясла на землю весь его рюкзак, а Синяева засунула руку ему в штаны и сжала там так, что из глаз посыпались искры.

После девчонки утопили его в сугробе, и, пока он выбирался, тетрадь по английскому промокла и перекорежилась настолько сильно, что англичанка отказалась ее принимать.

А до этого они заставляли Коняхина клянчить деньги у прохожих.

Отвели к супермаркету и, хихикая в сторонке, наблюдали за тем, как он заплетающимся языком просит милостыню.

Там его увидела Анна Никаноровна и все рассказала бабушке.

Бабушка очень расстроилась. Всю ночь потом пила сердечные и плакала. Она и без того постоянно чувствовала свою вину за то, что они живут бедно, а тут еще это.

В другой раз девчонки пытались отнять у него деньги при всей своей компании, но тогда просто поглумились над Коняхиным и отпустили.

При своих парнях девчонки вели себя намного сдержаннее, опасаясь показать себя с непривлекательной стороны. Потому что парни Толика никогда не трогали. Они сами по себе, он сам по себе. К тому же некоторым из них он иногда помогал по учебе или давал списывать, так что причин задираться или унижать его у ребят не было.

А вот девчонкам никаких причин не требовались. Гнобить Коняхина они считали одним из лучших развлечений в их провинциальной глуши.

– Денег нет, – твердо повторил Толик. – Честно.

– Ла-а-адно. – Рогожина будто бы примирительно закинула ему руку на шею. – Живи.

Ее лицо оказалось настолько близко, что пришлось отвести глаза.

В ту же секунду, подхватив его под локоть, Синяева прижалась к плечу с другой стороны.

– Коняшка, а ты бы хотел лишиться девственности? Или собираешься на всю жизнь остаться извращенцем, показывающим из-под плаща свою жалкую пипиську маленьким девочкам?

– Я не извращенец, – сказал Толик.

– Это пока. – Рогожина больно ткнула его в бок. – Ты просто еще надеешься, что тебе кто-нибудь даст, а когда поймешь, что без вариантов, станешь им.

– С кем бы ты больше хотел переспать, со мной или с Катькой? – неожиданно поинтересовалась Синяева.

Толик попытался высвободиться из их захвата.

– Мне нужно домой.

– Быстро говори!

– Не знаю.

Рогожина сильно ущипнула его за щеку.

– Ни с кем.

– В смысле? – Она застыла и недоуменно уставилась на Толика.

По дорожке прошли люди, и девчонки проводили их взглядами.

– Это типа мы тебе не нравимся? – спросила Синяева, когда прохожие уже не могли их слышать.

– Можно, пожалуйста, мне домой? – кротко попросил Толик.

– Э, нет. – Рогожина помахала перед ним указательным пальцем. – Пока мы с этим вопросом не разберемся, ты никуда не пойдешь.

– Мне правда нужно домой. У бабушки прием лекарств по часам, а она же сейчас не встает.

– Ой, бли-ин, – протянула Синяева. – Только не надо грузить своей бабкой и прочей хренью.

– Так, Коняхин. – Рогожина встряхнула его. – Просто отчетливо осознай, что это вопрос жизни или смерти. Твоей, разумеется. Пока мы не выясним, на кого у тебя встает, мы не сможем отправиться по домам, да, Юля?

– Мне вообще пофиг, нравлюсь я парню или нет, главное, чтобы парень мне нравился, а от Коняшки я без ума.

Сложив утиные губы трубочкой, Синяева потянулась к Толику с поцелуем, но тот, резко вывернувшись из-под руки Рогожиной, отскочил.

Синяева театрально расхохоталась.

– Так я и знала, Коняхин, что ты педик.

Толик принялся торопливо сворачивать карты и складывать их в тубус.

– А вы знаете, что мировая поддержка гей-сообществ ведется с целью решения проблемы перенаселения? – сказал он, чтобы как-то сменить тему. – Это политика ограничения рождаемости.

– Блин, Коняхин, ты нарочно нас провоцируешь? Я же теперь ночами спать не буду, гадая, гей ты или не гей, – не унималась Синяева.

– Я не гей, – сказал он. – Я когда-нибудь женюсь и заведу ребенка. Одного. Чтобы не перенаселять Землю.

– А может, тебе лучше просто сдохнуть? – с ехидством процедила Рогожина сквозь зубы. – И проблема перенаселения сразу решится.

– От меня одного не решится. А вот у вас в семье четверо детей, – с неожиданным вызовом парировал Коняхин. – Это очень плохо. Из-за вас люди живут в нищете и нестабильности.

– Что-о-о? – Рогожина была так ошарашена его ответом, что на несколько секунд замерла в изумлении.

Когда Толик произносил это, то