Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

Она сдается через пару часов. Я одну за другой показываю ей цифры на экране мобильника, она кивает – раз и другой. Повторяю процедуру и спрашиваю:

– Девяносто девять? Так?

Девчонка кивает. На крыльях носа у нее выступают бисеринки пота.

– Сколько еще осталось?

Я знаю ответ, но перепроверяю. Все сходится.

– Шестьдесят семь? Правильно?

Она кивает.

– А теперь смотри, – я с трудом удерживаюсь, чтобы не назвать Виталика по имени. – Вот, видишь?

На экране дешевого мобильника высвечивается электронный билет. Через два дня она уехала бы в Краснодар. Плацкартный вагон, пятьдесят четыре места при полной загрузке.

После первого курса я поехал в стройотряд, проводником. Готовили нас на совесть. Я и сейчас помню, что вагон на ходу сгорает за семь минут – дотла, до обугленного каркаса.

Виталик смотрит на экран, кивает и резко бьет девчонку ребрами ладоней по сонным артериям. Она дергается и обмякает. Я беру ее запястье и ловлю затухающую пульсовую волну.

Все.

Но Виталик вынимает приготовленный для инъекции шприц и все его содержимое вкатывает девчонке в вену.

– Зачем?..

– Потом объясню. Свети.

Виталик снимает с лица девчонки скотч, и я вижу, как вытатуированный скорпион оживает. Он яростно потрясает жалом и подбирается к руке Виталика – тот привычно проверяет пульс на сонной артерии.

– Руку! Руку убери! – почти выкрикиваю я.

Реакция у Витаса всегда была отличная: рука отдергивается мгновенно.

– Вот же пакость… – цедит он сквозь зубы. – Срезать его, что ли? Особая примета…

– Лучше не трогай. Он и так чуть до тебя не добрался.

Скорпион застывает с поднятыми клешнями. Виталик одну за другой вынимает и аккуратно складывает в коробку иглы. Проверяет зрачки и пульс.

– Готова. Живучая была, зараза…

Он усаживает тело в угол, берет маленькую, безвольно висящую ладонь в свою и сжимает пальцы девчонки вокруг шприца. Я открываю рот – напомнить, что отпечаток большого пальца должен остаться на поршне, – но Виталик не нуждается в моих подсказках.

– Вот так…

Виталик разжимает пальцы, и шприц падает из мертвой руки на пол. Там его и найдут когда-нибудь. Если найдут. Если крысы куда-нибудь не закатят: такие подвалы без крыс не бывают.

– Пошли! – окликает меня Виталик.

Мы оставляем Юльку в ее склепе и идем к выходу. Луч фонаря выхватывает из тьмы запыленную паутину и плесень на стенах. Что-то шуршит в углу и шарахается прочь – точно, крысы. Пытаюсь вспомнить сроки скелетирования трупа – бесполезно. А ведь судебку я сдал на пять. Ну да, сдал и забыл, как многое другое…

Перчатки Виталик снимает только в машине. Я смотрю на его пальцы с коротко подстриженными ногтями хирурга и думаю, что, оказывается, никогда его раньше не знал. Ближайший друг, знакомый с юности…

– Слушай, Витас, я тебя боюсь, – вырывается у меня.

– Я сам себя теперь боюсь, – глухо отзывается Виталик.

– Что ты ей вкатил?

– Наркоту – дешевую, но модную. Это был передоз, понятно?

– Так дорожек на руках нет.

– Когда ее найдут, этого будет не разобрать. А в тканях вещество обнаружат. С первого раза «золотой укол» тоже бывает. Думаю, глубоко копать никто не будет.

– Ну, ты даешь…

– А что, садиться, что ли, из-за этой твари? Мне еще на памятник зарабатывать.

– С Куй-бабой тоже разобраться надо.

– Надо. Мы сейчас к ней и заедем. Дезинфекцию проведем… – От смешка Виталика мне делается страшно.

Витас всегда был хозяйственным и запасливым. Вот и сейчас в багажнике обнаруживаются две канистры бензина и монтировка. От меня проку мало. Все, что я могу – держать фонарь. Обеими руками, всеми шестью пальцами.

Когда Виталик выламывает решетку на окне и разбивает монтировкой стекло, я покрываюсь гусиной кожей. Что там, в бывшей дворницкой? Как с этим справиться?

– Свети! – командует Виталик.

В луче фонаря видна пустая комнатка. На дощатом полу валяется мусор, по углам лежат клубы пыли. Штукатурка потрескалась, на ней проступают пятна плесени.

Никого и ничего. И ужаса, который накрывает как волна, с головой, тоже нет.

– Подвинься!

Виталик выплескивает в окно бензин, обливает им стену, пятится с канистрой в руках из-под арки на улицу. За ним тянется бензиновая дорожка.

– Витас, похоже, ее здесь нет.

– А мне похер. Если есть хоть какой-то шанс ее угробить, надо им воспользоваться. Думаешь эта, как ее…

– Юлька.

– Юлька, Джулька, Хренюлька – думаешь, она одна такая?

– Нет, конечно. Но кто сейчас про Куй-бабу знает?

– Эта узнала, значит, и другие узнать могут. Свети давай! Еще полканистры надо внутри оставить.

– Может, лучше целую, для верности?

– Нет, целая просто гореть будет, а половинка рванет как бомба и остаток бензина расплещет, так что гореть будет мощно. Хорошо продезинфицирует…

Щелчок зажигалки – и на асфальте высвечивается огненная дорожка. Мы бросаемся бежать. Хлопает дверца машины, и Виталик газует так, словно за нами гонится сам дьявол.

Дома я появляюсь только на следующий день, отмытый и переодетый в чистое, но запах бензина и подвальная вонь сидят где-то в глотке. Тай вылизывается на подоконнике. Он милостиво позволяет себя погладить, и я ловлю себя на мысли, что завидую ему.

В дверь стучат. Открываю и натыкаюсь на пристальный взгляд Нины Ивановны.

– Все новости только про пожар. Это вы устроили, Сергей? С этим вашим другом, да?

Я молчу и смотрю ей в переносицу.

– Дурачки, – неожиданно говорит старуха, и в голосе ее нет ни осуждения, ни злости. – Молодые дурачки. Вы бы хоть спросили сначала. Нельзя Куй-бабу убить. Неживое не умирает.

– А что теперь с ней будет? – слова с трудом протискиваются сквозь пересохшее горло.

– Где-нибудь объявится, – пожимает плечами старуха. – На чердаке каком-нибудь, в подвале… Что такое, Сережа, вам плохо?

– Мне давно плохо, Нина Ивановна. – Я показываю ей ладони с культями пальцев. – И хорошо уже не будет.

Она проводит рукой по щеке, словно поправляя локон, которого нет.

– Что делать, Сережа. Жить все равно надо.

Старуха поворачивается, чтобы уйти, и я спрашиваю:

– А как ее находят, Куй-бабу?

– Не знаю, Сережа. Может, случайно. Кто-то почувствует, что она рядом, а потом сообразит, как с ней разговаривать. Один убежит со страху, другой убежит, да потом вернется, а третий сразу сторгуется и доволен будет. Сам не знаешь, чего от себя ожидать, пока с таким не столкнешься.

Она уходит, растворяется в полутьме коридора. Еле слышно захлопывается дверь.

Вечером звонит Виталик.

– Серый, я сегодня не приеду. Хочется одному побыть.

– Идет.

Я тоже хочу побыть один. Точнее – без Виталика. Слишком много я о нем узнал, да и о себе тоже. Сейчас мне лучше одному.