Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

осмотрел с придирчивым вниманием. Из-под топчана выволок два неполных мешка с мукой, мешочек соли и несколько коробок спичек; возле землянки под валежником обнаружил мешок с похищенными у колхозников продуктами.

– Видишь, какой это охотник?

Устинья кивнула.

– Может быть, Рымарев?

Тарасов молча пожал плечами, вложил в стволы ружья патроны.

– Пошли. Мы должны найти его.

Отыскали след. По нему можно было определить, что человек торопливо убегал от землянки.

Снег повалил густо, огромными хлопьями, за белой завесой исчезли горы, разглядеть можно было только ближние деревья. След они потеряли, мало того, сами едва нашли дорогу к землянке.

Короткий зимний день заканчивался, белая тьма становилась плотнее, непроницаемее. Ни Устинья, ни Тарасов толком не знали, где они находятся, оставалось одно – ночевать в землянке. Анатолию Сергеевичу это явно не нравилось, зато Устинья была довольна. Кажется, сам Господь Бог делает так, как ей нужно.

Пока Тарасов разделывал гурана, она занималась уборкой. Подмела пол, протерла оконце, вымыла столик. Долго чистила и полоскала котелок, после этого поставила варить гуранье мясо.

Тарасов, управившись, разделся, начал жарить на углях печенку. Устинья захлопнула дверь, задвинула тяжелый засов, сделанный старым хозяином, и словно отгородилась от темной ночи, от воспоминаний о Корнюхе, от всей своей прошлой жизни. Сейчас для нее не было ничего на свете, кроме стен этой землянки, с отблесками пламени очага, кроме Тарасова, склонившего кудрявую голову над рожном с нанизанной печенкой, – ничего на свете не было для нее по ту сторону дверей, а все, что есть по эту, – ее, и только ее.

За столом она лишь вспомнила, что за целый день у нее и у него во рту не было и маковой росинки, но есть не торопилась, подкладывала куски печенки и мяса Анатолию Сергеевичу. А он был хмуро-задумчив, ел не поднимая головы, ни разу не взглянул на нее.

После ужина она прибрала на столе, постелила постель. Прожженную телогрейку под голову, свою под бок, его полушубок – укрываться, приказала ему отвернуться, скинула с себя юбку и кофту, осталась в одной станушке, нырнула под полушубок. Он сидел на чурбаке перед очагом, курил, был все такой же хмуро-задумчивый.

– Иди сюда, – позвала она.

– Нет, – не оборачиваясь, сказал он.

Сказал, как ударил, как пощечину дал. Она села, потянулась рукой к юбке. Сейчас оденется и уйдет. Уйдет одна по темному лесу. Заблудится, сгинет – туда и дорога. «Нет…» Значит, глаза его врали, за огонь она приняла холодный светлячок… Сгину – туда и дорога…

– Ты что это? – опросил он.

– Уйду.

– Не дури. – Он сел на топчан рядом с нею, стиснул плечо. – Сиди. Хочешь, скажу тебе правду? Хочешь?

– Говори.

– Я люблю тебя. По-настоящему.

– И я…

– Подожди. У тебя муж. Забыла, где он?

– Помню.

– Плохо помнишь. Это было бы неслыханное предательство… Его, всех, кто там. После этого мне ни дня нельзя оставаться здесь. После этого я должен быть там.

– Ты чересчур честный.

– А ты хотела бы видеть меня другим?

– Нет. Ты поезжай туда. Я буду тебя ждать. Я это говорю трезво-трезво. Я, наверно, люблю впервые. Не думай обо мне плохо. Очень прошу…

Она хорошо понимала его, и недавняя обида показалась мелкой, ничтожной, пустой, сейчас она любила его еще больше и каждое свое слово готова была подтвердить всей своей жизнью. Сейчас она навсегда отрезала от себя все, что было в прошлом – худое и доброе…

– Ну, ложись. Хочешь здесь, хочешь на полу. Только дай я тебя поцелую.

Губы их встретились…

Оба поняли, что нельзя было делать этого.

XVI

Павел Рымарев лежал в снегу, чутко прислушиваясь к шуму леса. Он лежал так уже давно, промерз насквозь, но не решался подняться. В полусотне шагов от него была землянка, не та, из которой он убежал, другая, запасная. В ней есть железная печурка и дрова.

Он встал. Руки, сжимавшие винтовку, закоченели. Сейчас бы он не смог сделать ни одного выстрела. Бесшумно потоптался на снегу, согреваясь, потер руки и, когда к нему вернулась способность двигаться, взял наизготовку трехлинейку, сделал несколько шагов, прислушался. По-прежнему было тихо, так тихо, что он слышал частые толчки своего сердца и дыхание. Сделал еще несколько шагов и опять прислушался. От страха или оттого, что промерз до нутра, постукивали зубы, и он до боли сжал челюсти. Если здесь устроена засада, ему конец. Но и оставаться на морозе без огня – тоже конец. Выбора нет.

Короткими переходами он приблизился вплотную к дверям землянки, замаскированным ветками, постоял и, отодвинув маскировку, открыл дверь. Тихо. В щели над дверями нашарил спички, растопил печурку.

Печка накалилась, и в землянке стало тепло. Как хорошо, что есть запасная. Спасибо Ферапонту. Умный старик. И добряк. Без него недолго бы протянул, после того как взбеленившаяся Верка выставила из дому. Он эти землянки показал (в них когда-то скрывался Сохатый), он и мукой, и винтовкой снабдил. Старик советовал до тепла сидеть в землянке, никуда не высовываться. Он пренебрег его советом и чуть не попался.

Жизнь тут была сносная, много лучше, чем в подполье. Тут, на вольном воздухе, он окреп, поправился. Одно было плохо: поговорить не с кем. Чуть не каждый день ходил на мельницу в надежде, что появится Ферапонт. Увидев там колхозников, сначала убежал, потом вернулся и, прячась за деревьями, смотрел, как они работают, слушал их голоса. Верку свою видел. Такая тоска на него навалилась, таким нелепым показалось одиночество, что чуть было не вышел к ним.

Он заметил, что днем в зимовье никого не остается, и безбоязненно зашел в него. Зашел просто так, из непреодолимого любопытства. Вкусно пахло щами. Он достал из печки чугунок, стоя, обжигаясь, похлебал из него. Не смог удержаться. Сколько времени не пробовал ничего мясного, питался пресными лепешками да болтушкой, заваренной на воде, – пища не из последних, однако без жиров человеку жить трудно. В кладовой он сложил в мешок куски сала и мяса и ушел, дав себе слово больше сюда не возвращаться.

Сейчас-то он знал, что напрасно так сделал. Из-за этого, возможно, все и началось. Или не из-за этого? Надо припомнить, как было. Он варил обед. Вышел из землянки за дровами, и в это самое время совсем недалеко прогрохотало два выстрела… Сначала он оцепенел от страха, не мог сдвинуться с места, потом сломя голову побежал. Почему стреляли? Если бы искали его – зачем стрелять? Скорее всего, это были охотники… Но землянку они все равно найдут. Только бы не утащили съестное…

Утром выяснилось, снег