Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

Гёте возобновил работу над романом, он сам еще не знал, каким будет его продолжение и окончание. В этом неведении он пребывал и тогда, когда уже глубоко погрузился в работу и, по сути, приближался к финалу. В июне 1796 года, за четыре недели до завершения романа, он писал Шиллеру: «Роман благополучно сдвинулся с места. Я пребываю сейчас в подлинно поэтическом настроении, так как во многих отношениях не знаю ни того, что хочу, ни того, что должен делать»[1178].

Шиллер не перестает удивляться такому подходу, поскольку сам он пишет совершенно иначе: прежде чем он сядет за работу, весь замысел произведения должен сложиться в его голове. Он не мог, подобно Гёте, полагаться на «поэтическое настроение». Шиллер должен был командовать поэзией, Гёте поддавался ее соблазнам. Двадцать лет спустя он признается, что «вещицу эту, как и прочие мои произведения, я писал как лунатик»[1179].

Итак, Гёте не имел четкого представления о том, как закончится его роман. Пока для него ясно было лишь одно: несмотря на первоначальное название – «Театральное призвание Вильгельма Мейстера», заключительная книга не будет посвящена описанию успехов Мейстера на театральном поприще. Выполняя обязанности интенданта Веймарского театра, Гёте знал всю подноготную этой сферы жизни, и театральная карьера уже не казалась ему столь привлекательной для его героя. Но каким другим мастерством он должен был овладеть за годы своего учения? Этот вопрос задал ему Шиллер, когда в начале 1795 года вышли первые две книги, но Гёте не смог дать на него вразумительного ответа. Но разве Шиллер сам в своих «Письмах об эстетическом воспитании» не подчеркивал игровой характер искусства? Эта мысль была понятна и близка Гёте, и он воспринял ее как оправдание своей поэтической небрежности и нерешительности в отношении того, как будет развиваться действие романа. Вильгельм, обращаясь к сыну Феликсу, присягает на верность игре как главному принципу жизни: «Ты истинный человек! Идем, сын мой! Идем, брат мой! Давай вместе, бродя по свету, играть без цели, как умеем!»[1180]

Эта фраза звучит в последней книге романа, в тот момент, когда Вильгельм уже оставил в прошлом свои актерские наклонности, но, очевидно, так и не смог расстаться с присущей ему любовью к игре. И в финале становится понятно, что, по сути, он не делал в жизни ничего другого – он только играл. Чтобы понять это, достаточно окинуть взглядом его жизненный путь: началось все еще в детстве с кукольного театра, в котором для маленького мальчика был заключен весь мир. Позже его возлюбленная Марианна вводит героя романа в мир настоящего театра; расставшись с любимой, он сохраняет верность этому миру. Вместо того чтобы выбивать долги из должников своего отца, он собирает вокруг себя разношерстную актерскую труппу и сам хочет стать актером. На театральных подмостках, как ему кажется, он лучше может познать себя самого, чем в реальной жизни. Что возразить против этой игры, в которой человек понимает, каков он на самом деле? Ничего, кроме того, что так он никогда не станет актером, ибо плох тот актер, который играет только самого себя. Именно это и делает Вильгельм, но, понимая свою ошибку, решает проститься с актерством – но не с игрой. Игра продолжается – он обнаруживает, что был игрушкой в руках других людей, когда думал, что играет он сам. Когда в имении Лотарио Вильгельм узнает о существовании Общества башни, наблюдавшего за ним издалека и направлявшего его действия, на его жизненном пути появляется аббат – кукловод, который управляет марионетками и «охотно играет роль провидения»[1181]. Это тайное Общество башни и его сети в совокупности и образуют мир, где разыгрывает свою роль Вильгельм, даже не подозревая об этом. И хотя окружающие, как правило, весьма удачно ему подыгрывали, ритуал посвящения в рыцари ордена разочаровывает Вильгельма. Выходит, что все судьбоносные события были подстроены и разыграны? «Значит, этими высокими символами и словами попросту играют?»[1182] – спрашивает он у одного из наставников. Этот вопрос можно переадресовать и автору. Что означают все эти закулисные механизмы?

Шиллер задает этот вопрос Гёте. Вначале он избегает этой темы, поскольку и сам, как автор романа о тайном обществе, слишком хорошо понимает, каким успехом пользуются подобные «скрытые механизмы» у публики и какую выгоду может извлечь из них писатель. «Я думаю, что Вы руководствовались здесь известной снисходительностью к слабостям публики»[1183], – пишет он Гёте.

Для Шиллера этот вопрос важен прежде всего потому, что затрагивает проблему свободы. Когда Вильгельм из мира театра переносится в благоразумный мир Лотарио, как именно это происходит? Можно ли это считать его заслугой, или тому способствовали внешние (влияние Общества башни) или внутренние обстоятельства (его добрый нрав)? Шиллер открыто заявляет, что, с его точки зрения, лучше было бы, если бы Вильгельм Мейстер действовал в романе как герой свободы, если бы повороты его судьбы определялись его личными целями и решениями. Он признает существование «здоровых и прекрасных натур»[1184], которые не нуждаются в какой бы то ни было морали, а просто в силу своих внутренних наклонностей выбирают правильный путь. Однако Вильгельма нельзя отнести к их числу до тех пор, пока его действия и решения направляются тайным обществом. Вводя этих закулисных персонажей, Гёте, по мнению Шиллера, лишает своего главного героя и свободы, и прирожденной красоты души, не нуждающейся в руководстве. В итоге от него остается лишь поистине жалкая фигура, которой повезло в жизни, ибо ей благоволит провидение в лице Общества башни.

В шиллеровской критике характера Вильгельма Мейстера порой проскальзывают его собственные неизжитые зависть и обида. Несколько лет назад он писал Кёрнеру: «Как легко был вознесен его гений судьбой, а я до этой самой минуты все еще должен бороться!»[1185] И разве Вильгельм Мейстер не такой же баловень судьбы, избавленный от необходимости бороться и потому не знающий, что такое свобода? Когда-то это чувство обиды было направлено на самого Гёте, теперь Шиллер научился любить совершенство, и порция побоев, предназначенная Гёте, обрушивается на героя его романа.

Не может смириться Шиллер и с тем, насколько небрежно Гёте реконструирует закулисные действия тайного общества. Совершенно очевидно, что он не воспринимает их манипуляции всерьез: «все виденное вами в башне, собственно, лишь наследие юношеского увлечения, которое поначалу почти всем посвященным внушало самые уважительные чувства, а ныне обычно вызывает лишь усмешку»[1186]. Вильгельм обретает необходимые способности не благодаря тайному обществу, но и не в силу своих свободных решений, а исключительно