Спасательный корабль - Гарри Гаррисон

— Больного веду я, полковник, а не майор Юргенс. И я настаиваю, чтобы вы немедленно удалились.

— Это не займет много времени...

— Вы абсолютно правы. Ровно столько, сколько потребуется вам, чтобы дойти до двери...

Старшие офицеры в армии не привыкли, чтобы с ними разговаривали в подобном тоне, и ситуация быстро становилась тупиковой, когда раздался голос Патрика.

— Я вызвал врача перед самым вашим приходом, — сказал он. — Мне нужен укол. Болит. Я думал, мы успеем закончить, но...

— Мы вас понимаем, майор, разумеется, мы уходим. Доктор Юргенс сообщит, когда мы можем вернуться.

Они удалились гуськом, в полном соответствии с порядком старшинства, честь их мундиров была спасена. Коретта затворила за ними дверь, а потом повернулась к Патрику.

— В самом деле болит? — обеспокоенно спросила она. Он отрицательно покачал головой и улыбнулся.

— Нет, ничего теперь не болит. Просто я хотел от них отделаться. — Улыбка растаяла, когда он притронулся к бинтам. — Что говорят глазники?

— То же самое, что и раньше: делать прогнозы пока рано. Осторожничают, но создается впечатление, что если поражение сетчатки не очень обширное, то какая-то часть ее функций восстановится.

— Что это означает?

— Ты сможешь видеть, хотя и не очень хорошо. Очки будут толстенные, как донышки бутылок. Придется привыкать.

— Ладно, хорошо хоть не черные в жестяной оправе. Где Надя?

— Здесь, на этом же этаже.

Патрик сбросил одеяло и перекинул ноги через край постели.

— Пожалуйста, помоги мне, — попросил он. — Мой халат где-то здесь. Проводи меня к ней.

— С радостью. Вот, надень.

Военный полицейский на своем посту у дверей страшно растерялся, когда они вышли. Коретта пожалела его.

— Не волнуйся, — сказала она. — Мы далеко не уйдем. Это рядом. Пойдем с нами — будешь исполнять свой долг у соседней палаты.

Когда они вошли, Надя сидела в постели. На ней была белая больничная ночная рубашка.

— Кто это? — спросила она.

— Коретта. Со мной Патрик.

— Заходите, если хотите, — голос звучал устало, равнодушно.

— Я вас пока оставлю вдвоем? — спросила Коретта.

— Как хочешь, — сказала Надя.

— Не уходи, — сказал Патрик. — Прикрой дверь. Мы же были там все вместе. Мы все еще вместе.

Он ощупью нашел край кровати и сел. Когда он это сделал, Надя отодвинулась так, чтобы не касаться его. Это заметила только Коретта. Она посмотрела на их незрячие глаза и напрягшиеся тела, и ей вдруг захотелось плакать.

— Послушайте, — сказала она. — У меня кое-что есть для вас обоих, — она вытащила из кармана два каких-то пакетика.

— Что это? — спросил Патрик, ощупывая их.

— Конверты с марками первого дня. Вы же совсем про них позабыли. Вот что значит иметь военное мышление. Слишком привыкли, что для вас все делают. Ну а Коретта не может отвыкнуть от привычки присматривать за номером первым. И за своими друзьями. Когда нам подбирали костюмы, я взяла сразу сотню и положила в карман. Этого должно было хватить. Редкость — вот что больше всего ценится в марочном бизнесе, во всяком случае, мне так сказали. По двадцать пять на каждого. — Она больше не улыбалась, но они этого видеть не могли, поэтому она постаралась, чтобы голос ее не выдал.

— Ладно, Григорию теперь все равно. А остальные я разделила. Каждому из вас по тридцать три, и тридцать четыре мне — один, дополнительный, за комиссию. Уверена, они будут очень ценными. Спасены с горящего космического корабля с риском для жизни, края конвертов все еще коричневые от пламени...

— От какого пламени? — изумился Патрик.

— Я их немного опалила спичкой. Спорю, это еще по сотне долларов за каждый!

Надя, по-видимому, ничего не поняла; Патрик рассмеялся.

— Коретта, я бы сделал тебя своим коммерческим менеджером, если бы ты уже не была врачом. Сомневаюсь, что мне еще придется летать, так что лучше сразу подумать о бизнесе. Как ты насчет марочного бизнеса, Надя?

— Я в этом не разбираюсь. В России...

— Не возвращайся в Россию. Останься здесь, со мной.

Он пошарил рукой по покрывалу, нашел ее руку и успел сжать ее прежде, чем Надя успела ее отдернуть. Голос его звучал хрипло. Именно эти слова и хотелось ему сказать с самого начала, но он нашел их не сразу: в такого рода вещах у него было маловато опыта.

— Теперь я вас все-таки оставлю одних, — вскочила Коретта.

— Нет, пожалуйста, не уходи, — сказал Патрик. — Я не вижу тут тайны — мы стали слишком близки друг другу. Надя, не уезжай в Россию. То есть я хочу сказать, останься со мной. Или давай я поеду с тобой, если хочешь. Правда, я могу предложить только свою военную пенсию и — марки Коретты.

— Патрик... — Надя повернулась к нему, словно пыталась его увидеть.

— Послушай, я люблю тебя. Я люблю тебя уже давно. Ты мо^ жешь, конечно, меня выгнать, но я просто хотел, чтобы ты это знала.

Надя заговорила не сразу.

— Что ж, предложение замечательное. А теперь иди.

— Ну послушай, какого черта! — Он был потрясен, не верил своим ушам. — И это все, что ты можешь сказать?

— А что ты хочешь, чтобы я сказала? О, благодарю вас, сэр, я так счастлива! По-твоему, когда мужчина так говорит, любая женщина должна броситься к нему на шею в восхищении от того, что теперь всю жизнь только и будет, что штопать носки и рожать детей? Не слишком ли ты много хочешь?

— От обычной женщины — совсем немного. Но, может быть, от пилота космического корабля и летчика-испытателя — действительно слишком много...

— Прекратите! — закричала Коретта. — Пока не наговорили друг другу слишком много! А то ведь и назад отработать невозможно будет. Послушайте доброго доктора. Патрик, одно только то, что ты любишь ее — в этом никто из нас не сомневается, — не может означать, что Надя немедленно перестанет быть тем, что она есть, забудет все на свете и будет готова поселиться с тобой в розовых кущах...

— Я знаю, что...

— Может быть, и знаешь, но не до конца понимаешь. Надя осталась той же яркой личностью, какой была всегда, и ты никогда не должен забывать об этом. А тебе, Надя, я скажу вот что: разве это преступление — чувствовать себя женщиной? Чувственность и эмоциональность порой очень и очень хороши. Понимаешь?

Надя кивнула и сказала очень тихо:

— Мне ведь нелегко разговаривать об этом. Наверное, меня к этому не готовили. Романтическая любовь всегда существовала где-то далеко, в кино, в чужой жизни, но не в моей жизни летчика-испытателя или космонавта. Возможно, я просто привыкла к определенной роли, но эта роль уже ведет меня за собой, и мне нелегко приходится, если я решаюсь от нее отступиться...