Уроборос. Проклятие Поперечника - Евгений Стрелов

государственный статус, — слухи повсеместно распространялись, — куда же без слухов! — но не более того. Пока жива была Желя, никакая другая атлетка не имела права носить Три Д на руках! — и как же невероятно самозабвенно она это делала! — никто потом так и не смог её заменить полностью! Он мог проспать у неё на руках часов восемь-десять, при этом она всё время держала его на весу и носила по залу от одного представления к другому. Вот синхронный толчок: одновременно десять богатырш толкают стокилограммовые штанги, которые взмывают над их головами подобно колесам, оторванным от каких-то необыкновенных автомобилей, фиксируются на некоторое время, после чего низвергаются вниз, где их встречает амортизирующий пол, — шум всё равно поднимают знатный! — но в нём нет тревожных ноток, они словно вырезаны невидимым управителем звука, — поэтому лязг и грохот металла в этом зале скорее убаюкивает, чем будоражит, — и это прекрасно! Три Д в своей живой колыбели движется дальше. Вот ещё одна группа из десяти атлеток, выстроенных ромбом для осуществления синхронного рывка. Они полностью готовы к моменту прибытия Три Д — он возлежит на мускулистых руках своей прекрасной носительницы — он видит великанш, внимательно вглядывается в их красивые лица, полные сосредоточенного напряжения, осматривает рельефные мышцы, задерживает взгляд на особо понравившихся, не спешит, — спешить некуда и незачем, — их тела! — он не может понять, как такое вообще возможно, как женщины смогли отобрать у мужчин то, что они получили от природы? — не штаны и каблуки, а мышцы! — им удалось их отвоевать! Воистину женщина — это Бог! Атлетки делают синхронный рывок, подошвы жёстко впечатываются в пол, ни малейшего расхождения, идеально выверенная синхронность. Три Д закрывает глаза, пытается уснуть, но не может. Жели нет! И больше никогда не будет! Эта мысль мучительна, она рвёт его изнутри, доставляет не только моральное страдание, он стонет, содрогается всем телом и плачет, — здесь можно себя не сдерживать, — он рыдает, как в первый раз, когда ему принесли весть, что у Жели во время плановой тренировки неожиданно оторвался тромб, — смерть наступила практически мгновенно, реанимировать её не удалось… Он рыдает, а атлетка качает его на руках, и тихонько речитативом перечисляет названия мышц, — точно так делала Желя! — это надолго! их восемьсот пятьдесят в человеческом теле, почти тысяча! Он снизу смотрит в лицо атлетки, — так это же она! Желя! она не умерла! это не просто её очередной двойник, который полностью трансформировался и стал ею, это она и есть, это её оригинал! не иначе! Он слушает её голос — ни капли не изменился! Принюхивается к запаху её пота — ни капли не изменился! Зачем тогда убиваться? Медленно он успокаивается. Во время синхронного жима, кажется, даже ненадолго засыпает, но это ему только кажется, — и что проснулся, — шепчет:

— Желя, Желя, это ты?

— Это я, мой Хлюпик!

Точно — она! Только Желе позволено было его так называть. Это, на первый взгляд, обидное прозвище, существует только между ними, и он, даже когда услышал его впервые, не обиделся, — из уст Жели оно прозвучало так нежно, что он чуть не растаял. И ведь в этом слове было столько правды, сколько нет ни в одном другом, — кто я рядом с Желей, если не Хлюпик?

— Хлюпик! Это ты? — шепчет она.

— Это я, — отвечает он уверенно.

— Мы снова вместе! Поплачь, если хочешь, от радости!

И он плачет, не сдерживая себя и не таясь. Всё хорошо! Все прекрасно! Тартария процветает благодаря его титаническим усилиям! Желя жива и здорова, носит его на руках по Залу женской тяжелой атлетики, он наслаждается видом синхронных упражнений. Это может продолжаться вечно! Это никогда не закончится! Времени не существует, оно никуда не течёт! Это какая-то жуткая иллюзия! Но иллюзия не кончается от того, что он её осознает, — она существует только в виде реальности и никак иначе, — ночь медленно проходит, и её не вернуть, как и всё остальные, которые минули до неё, в них не окунуться снова. Он не верит в это! Никогда не верил! Вот же! Прошедшая ночь совсем рядом! Кажется, протяни руку — и коснешься её. Он протягивает, но там — стена, чёрная, холодная и непроницаемая, и становится ясно, что за ней — всё, что угодно, только не прошедшая ночь. Куда же она исчезла? Не могла же она исчезнуть бесследно. Остаётся только — повторить её от начала и до конца, сделать её копию, и надеяться, что её двойник станет оригиналом.

почему я не могу отменить утро, день и вечер и сделать так, чтобы эта ночь длилась вечно, и ничего бы не существовало, кроме меня, Жели и нескольких десятков атлеток, делающих в этом зале синхронные упражнения? почему вечность не может быть такой, какой я хочу её видеть? ведь что наша жизнь, если не вечность? если я не существовал до того, как родился, и не буду существовать после смерти, у моей жизни всё равно не отнять вечности, которой она окружена. а если это так, то почему бы ей не быть такой, какой мне хочется?

Зачем Желя принесла его к выходу? Потому что пришло время ему уходить отсюда, чтобы заняться делами государственной важности, но он не хочет. Он ужасно этого не хочет! И хотя он почти не спал этой ночью, но он готов так не спать целую вечность. Он спускается с её рук, словно с коня, — пошатываясь, стоит на собственных ногах, отвыкших за ночь ходить, — кажется, навсегда. Смотрит на Желю снизу, — всё равно снизу, — какая она огромная! — Всегда у него захватывало дух от такой необычной женской красоты, — всё равно как средневековый рыцарь, облаченный в латы, под которыми обычное тело, живое, слабое и мягкое, — где-то там, под этими грудами мышц, скрывается хрупкое создание, настоящая Желя, тонкая, гибкая, стройная, лёгкая.

— Ты моя Желечка! — произносит он тихо и ласково, легко дотрагиваясь указательным пальцем до её могучего бицепса. — Эта ночь никогда не закончится, и ты никогда не умрёшь…

— Я знаю, мой Хлюпик! — отвечает она, и её чёрные зрачки на мгновение становятся прозрачными, словно окно, с которого убрали штору, там показался маленький житель, совсем крохотный, светлый и добрый, но какая-то темная фигура оттолкнула его от окна и снова задернула штору.

Ладно, ничего… Эта ночь всё равно повторится ещё столько раз, что не счесть, и, рано или поздно, тёмная личность устанет или умрёт, штору некому будет больше закрыть, и крохотный светлый человек сможет свободно выглядывать из своего окна, и его наконец-то можно