Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

очень кстати, — заявил шевалье де Куаньи, с интересом разглядывая американского бойца. — Наконец-то мне прислали кое-что получше, чем придворный цветочек, который более всего интересуется блеском сапог и белизной манжет. Вас стоит зачислить в мой полк. Предупреждаю, вам придется страдать. Кстати, вы умеете играть в шахматы?

— Немного, — ответил Жиль, давно уже приобщенный к тонкостям этой благородной игры заботами своего крестного аббата де Талюэ.

— Отлично, по крайней мере, у нас будут приятные вечера, поскольку здесь, если бы не это развлечение, можно умереть от скуки. Вас определили на квартиру к вдове Жан, на площади Мартрей. Там жил ваш несчастный предшественник.

И Жилю, как он ни рвался в Париж, чтобы там искать следы своей любимой, рыжеволосой Жюдит де Сен-Мелэн, исчезнувшей при таких странных обстоятельствах, пришлось облачиться в новенькую, красно-зеленую форму, надеть медную каску, украшенную мехом пантеры, и больше года исправно нести службу без всяких развлечений, кроме полковых маневров, верховых прогулок на Мерлине по берегам Блаве, реки его детства, которая однажды вечером принесла Жюдит, полностью перевернувшую его жизнь, а также редких писем из Америки от Акселя де Ферсена и Тима Токера да шахматных партий с полковником.

Впрочем, он лишился этого последнего развлечения, когда под осень шевалье де Куаньи сменил маркиз де Жокур, прибывший из Женевы и не любивший шахматы.

Но тут высадившийся в Бресте Ферсен обрушился как снег на голову и развеял скуку бретонского гарнизона. Швед привез письмо Рошамбо, в котором генерал выражал желание видеть своего бывшего секретаря в Версале вместе со всеми участниками экспедиционного корпуса. Жиль, получив отпуск, возбужденный от радости, вскочил на Мерлина уже не для очередной ностальгической прогулки в поисках тени, пропавшей на берегах Блаве, но чтобы наконец отправиться в столицу, где вставало солнце надежды, и почему-то лучи его больше походили на яркую женскую шевелюру, чем на блеск и сияние королевского двора.

Дневной свет стал серым. Красный отблеск заходящего солнца плавился в вечерних тенях, смешивающихся с туманом от пруда. Обманутый неподвижностью всадников, барсук выполз из своей норы прямо под копытами Мерлина. Конь вздрогнул, заржал и встал на дыбы, прервав мечтания своего хозяина.

— Спокойно, друг мой, — ласково проговорил молодой человек, поглаживая длинную шелковистую шею коня. — Еще немного, прошу тебя.

Но чары развеялись. Жан де Баз поравнял своего коня с конем своего друга.

— Скоро стемнеет. Нельзя будет различить даже башен. На что ты надеешься?

Устремив глаза на огромную центральную башню, к которой подходил двойной подъемный мост, Жиль пожал плечами.

— Не знаю. Может быть, на чудо. Когда мы приближались к этому замку, то мне казалось, что-то произойдет… что он сам меня признает, что он откроется мне, сам протянет мне свой ключ.

Звонкий смех гасконца отозвался эхом в глубине леса, заставив вспорхнуть испуганную утку.

— Ключ… я знаю лишь один ключ, и ты найдешь его всегда. Имя этому ключу — деньги.

Деньги открывают все двери, даже двери сердца.

Стань обладателем такого ключа, и это старое жилище откроется перед тобой, подобно влюбленной женщине.

Светлые глаза шевалье обратились к лицу гасконского барона, чей взгляд блистал во мгле дьявольским блеском. Но бывший ученик ваннского коллежа Святого Ива давно уже потерял тот суеверный страх перед нечистым, который так заботливо воспитывали в нем в его юные годы.

Хотя, как и сам он. Баз принадлежал к драгунам королевы, их дружба не зародилась в полку по той простой причине, что гасконец в нем попросту не бывал.

Поступив в полк добровольцем в двенадцатилетнем возрасте, он вел себя подобным образом уже не первый год. В 1776 году поступок, на который был способен только гасконец, принес ему звание младшего лейтенанта. Чтобы получить его, он без малейшего колебания подделал свое свидетельство о рождении и тем самым постарел на целых пять лет. Но как только на его плечи легли офицерские эполеты. Баз, довольный так, будто заполучил маршальский жезл, полностью потерял интерес к полку, расквартированному в таких малопривлекательных местах, как Везуль или Понтиви. Жить он хотел только в Париже — этот город представлялся ему удивительным ящиком Пандоры, солнце Версаля могло обласкать живущего в нем своими лучами и осыпать золотом, но могло остаться недостижимо далеким, и тогда искателя счастья ожидало забвение, а то и голодная смерть.

Молодой барон был уверен, что, благодаря будущим связям в Париже, он найдет ровную, вымощенную деньгами дорогу. Деньги — это слово было для него путеводным, только они могли бы принести могущество молодому человеку из благородной семьи, но, увы, рожденному слишком далеко от столицы; деньги — вот в чем он испытывал ужасную нужду, как, впрочем, и все провинциальные аристократы, деньги — вот что он любил превыше всего и чего не скрывал с наивным цинизмом юности. Он страстно желал разбогатеть, но вовсе не из-за удовольствия накопительства, а затем, чтобы не отказывать себе ни в чем из того, что может дать богатство, но также и затем, чтобы иметь возможность исправлять там и здесь вопиющие проявления несправедливости.

Ведь этот алчный и жадный гасконец, способный хладнокровно очистить в карточной игре увешанную бриллиантами вдовушку или спекульнуть на том или ином колониальном товаре, был также способен бросить последнее экю на колченогий стол какого-нибудь сломавшего ногу каменщика, которого угрожал выбросить на улицу неумолимый хозяин. И этот хозяин позже оказывался жестоко избитым под покровом темной ночи.

С этим человеком, циничным, чересчур трезво относящимся к жизни, аморальным во всем, особенно в том, что касалось женщин, но до безумия храбрым, щедрым и дьявольски изобретательным, свела Жиля судьба, как оказалось, на крепкую дружбу, Эта памятная встреча произошла 28 апреля минувшего года. В тот вечер в Париже торжественно открывался новый зал, построенный для Итальянской комедии на обширном пустыре около Бульваров, рядом с особняком герцога де Шуазея. Вечер обещал быть особенно блестящим, поскольку там должна была присутствовать королева; она сама отбирала программу и остановила свой выбор на пьесе Гретри «Непредвиденные события», в которой прелестная г-жа Дюгазон, звезда Итальянской комедии, должна была играть роль Лизетты.

Места, не зарезервированные Марией-Антуанеттой и ее свитой, брались с бою, к тому же затевалась интрига с тем, чтобы провалить выступление. Защитники «Оперы», с ревностью наблюдавшие за тем, как итальянцы переходят из обветшалого бургундского особняка в этот роскошный зал, были решительно настроены наделать как можно больше шума.

Операция была хорошо подготовлена. Поначалу длительное время критиковали архитектуру нового театра, не забывая при этом и того, кто в нем готовится выступать. Ведь это итальянцы были категорически против того, чтобы фасад