Тень и пламя - Рина Рофи

все еще давясь сдержанным, нервным хихиканьем, — цветочки принес? А где твой боевой рык? Где приказы? Или альфа-самцу в больничную палату с белыми розами полагается входить на цыпочках?

Я смотрела на него, на это невероятное зрелище — свирепого наследника, застывшего с нежными цветами в руках, — и смех снова прорывался наружу, смешанный с остатками обиды и полным недоумением. Это было так не в его стиле, так абсурдно, что даже боль и гнев на время отступили, уступив место чистому, неподдельному изумлению. Он сглотнул. Я видела, как сдвинулся кадык на его мощной шее. Он смотрел на меня — на мою улыбку, на мой смех, на всю эту невероятную, абсурдную сцену, в которой мы оба оказались — наследник Багровых с букетом роз и его полумертвая от лихорадки невеста, которая хохотала ему в лицо.

И тогда он улыбнулся.

Это была не та ухмылка, к которой я привыкла — самодовольная, хищная, полная превосходства. Нет. Уголки его губ дрогнули неуверенно, почти робко. Это была странная, неумелая, но совершенно искренняя улыбка. Улыбка человека, который сам не понимает, что происходит, но не может не отозваться на этот смех, на эту нелепость.

В его глазах, все еще хранящих следы недавней бури, вспыхнули крошечные искорки — не ярости, а какого-то смущенного, растерянного облегчения. Он улыбался и в этот миг вся его мощь, весь его грозный вид растворились, уступив место чему-то гораздо более человечному и... опасному, потому что против его ярости я могла злиться. А против этой неуклюжей, смущенной улыбки у меня не было защиты.

— Садись уж, мой неандерталец, — сказала я, и улыбка сама расползалась по моему лицу, смывая остатки напряжения.

Он выдохнул — долгий, сдавленный звук, будто выпускал из груди камень, который таскал все это время. И опустился на край койки. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он все еще сжимал в руке тот нелепый букет, словно забыв о нем.

— Или мне называть тебя теперь спасителем? — не унималась я, глядя, как он неуклюже устроился, занимая пол-койки.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — смесь облегчения, усталости и той самой, все еще не улегшейся, дикой решимости.

— Зови как хочешь, — пробормотал он, и его голос снова был низким и твердым, но без прежней стальной хватки. — Только... не уходи больше так.

В этих простых словах не было приказа. Была просьба. И в ней было столько смущенной искренности, что мое сердце сделало непроизвольный, предательский толчок. Он сидел здесь, на моей больничной койке, с цветами в руке, и просил. И это было страшнее и прекраснее любой его ярости.

— Рэй, — начала я, но он перебил, не дав договорить.

— Прости.

Это было одно слово. Короткое, резкое, вырванное из самой глубины. Без объяснений. Без оправданий. Без привычного «но».

Я застыла, уставившись на него. Это... это был Рэй Багровый. Тот самый, для которого слово «прости» было равносильно признанию в слабости. Тот, кто предпочел бы разнести всю палату, чем произнести его.

И он это сказал. Просто. «Прости».

В воздухе повисла оглушительная тишина. Если бы не давящая слабость, я бы, кажется, захлопала в ладоши от изумления. Одного этого слова, сказанного им, было достаточно, чтобы перевернуть все с ног на голову. Потому что это значило, что он действительно понял и что ему было достаточно больно от этого, чтобы сломать свое же железное правило.

— И ты меня... — смущенно выдохнула я, отводя взгляд.

Закончить фразу не получилось. Слова застряли в горле, потому что вид такого вот Рэя — не рычащего хищника, а сломленного, извиняющегося мужчины — смущал невероятно сильно.

Я чувствовала, как жар поднимается к щекам и была благодарна лихорадке, которая и так делала мое лицо алым. Он сидел, опустив голову, его могучие плечи были ссутулены, и в этой позе было столько непривычной покорности, что сердце сжалось от какого-то щемящего, непонятного чувства.

— Рэй ты сейчас цветы все переломаешь, в шкафчике ваза

Рэй вздрогнул, словно только сейчас вспомнив, что в его руке зажат тот самый букет. Он посмотрел на белые розы, которые уже начали слегка поникать под его железной хваткой, затем на меня.

— А... — он растерянно хмыкнул, и на его скулах проступил легкий румянец. — В шкафчике, говоришь?

Он осторожно, почти с благоговением, положил цветы на тумбочку и встал, чтобы найти вазу. Его движения были все еще неуклюжими, слишком большими и резкими для такого деликатного занятия, но в них появилась какая-то новая, сосредоточенная осторожность. Он не сломал вазу, аккуратно налил воды и так же бережно поставил в нее розы.

Вернувшись на койку, он снова выглядел немного потерянным, но теперь в его глазах, помимо раскаяния, читалась какая-то тихая, неуверенная надежда. Он спас меня, принес цветы, извинился и не сломал вазу. Для Рэя Багрового это был настоящий подвиг. Он аккуратно, почти с робостью, коснулся кончиками своих пальцев моих. Его прикосновение было легким, едва ощутимым, но его было достаточно. Тут же, знакомая, давно забытая волна накрыла меня с головой. Не ярость, не боль, не сопротивление. А то самое, первозданное чувство — истинность. Оно пробежало по коже мурашками, согрело изнутри, заставило сердце биться чаще не от страха, а от... признания.

Пара.

Это слово отозвалось в самой глубине души, не как приговор, а как простая, неоспоримая правда. В его прикосновении, в этой неумелой нежности, не было ни борьбы, ни желания сломить. Было лишь молчаливое принятие. И наша связь, которую я так отчаянно пыталась подавить, ответила ему тихим, покорным эхом. Я не отдернула руку. Просто сидела, чувствуя, как его тепло растворяет лед внутри, и понимая, что, возможно, наша война подошла к концу. Не потому, что я сдалась. А потому, что он, наконец, опустил оружие. Я видела, как его грызет вина. Она читалась в каждом напряженном мускуле, в потупленном взгляде, в том, как он старался дышать тише. Я чувствовала свою боль — острую, жгучую, оставшуюся после его слов и поступков, но сквозь эту боль я чувствовала и его. Глухую, отчаянную, ту, что заставила его крушить все вокруг. Он причинил мне страдания, но и сам сгорал от них.

Я медленно, давая ему время отстраниться, переплела наши пальцы. Мои слабые, с его, горячими и сильными. Это был не жест прощения. Еще нет. Это было... перемирие. Молчаливое признание, что мы оба ранены. Что наша война