Лесной бродяга - Габриэль Ферри

Фабиан невольно содрогнулся.

— Я видел, — продолжал испанец, — как эти два выродка боролись друг с другом, стараясь вцепиться друг другу в глотку… Я видел… Ого! — воскликнул Хосе, внезапно оборвав начатую фразу. — Вот, наконец, один мерзавец поможет мне потренировать хоть немного руку. Право, напрасно он так любопытен и силится подсмотреть, что мы здесь делаем…

Хосе продолжал еще говорить, когда грохнул выстрел и в ответ на него раздался пронзительный вопль.

— Это не его предсмертный крик: я ручаюсь, что пуля вошла ему в череп через орбиту правого глаза, а в таких случаях никогда не кричат. Так вот, дон Фабиан, — продолжал свой разговор Хосе, снова заряжая винтовку, — я лично видел, как отец и сын старались отнять жизнь: один у того, от кого он получил ее, а другой у того, кому он ее подарил! Я видел, как сын наступал коленом на грудь отца, молившего о пощаде, как он уже выхватил свой нож, чтобы снять с него скальп, когда один индеец, рискуя своей жизнью, воспрепятствовал этому неслыханному злодеянию. Да и что вы можете ожидать от подобного изверга? Гей, Розбуа, у нас одним неприятелем меньше! — весело заключил испанец.

— Знаю, раз ты спустил курок! — просто ответил старый охотник, не оборачиваясь, чтобы не потерять ни на мгновение из вида неприятеля.

И снова воцарилось напряженное молчание.

Прошло два долгих, томительных часа; ничто нигде не шевелилось. Поднявшееся уже высоко солнце освещало площадку пирамиды, раскаляя ее, точно огнем, и даже тень от двух пихт не могла хоть сколько-нибудь умерить этот жар. Даже самый ветер пустыни казался раскаленным дыханием, исходящим из плавильной печи, а сверх того и голод и жажда начинали требовательно напоминать о себе.

— Послушай, Розбуа, — спросил Хосе, — ты, наверное, не прочь подкрепиться чем-нибудь?

— Брось, дружище! Разве нам не случалось оставаться без еды и питья по двадцать четыре часа кряду, да еще и сражаться от зари до зари? Если тебе невтерпеж, вон поглодай шишку! И провалиться мне на этом месте, если она не отобьет тебе аппетит на две недели!

— Благодарю покорно, дружище! — в тон канадцу ответил Хосе. — Предпочитаю жареный кусок оленины или бизона. Ну а что у тебя? Есть кто-нибудь, кого можно было бы достать из твоей винтовки?

— Конечно, есть! И не менее четырех, но они укрываются за камнями. Если к ночи они не выползут из своих нор, можно спуститься и переловить их.

— А все-таки Бараха пока не открыл своим союзникам местонахождения россыпи, — воскликнул Хосе. — Иначе бы метис или его папенька не утерпели и наверняка спустились в долину, вот тут мы бы их и попотчевали свинцом! Однако что они там волынятся? — спросил обеспокоенно испанец.

— Может, решили дождаться ночи и взять холм штурмом? — предположил Фабиан.

— Может, и так, — озабоченно кивнул Розбуа.

Вдруг две огненных полоски пронизали туманное облако, застилавшее поле зрения наших друзей. Но этот двойной выстрел не успел еще долететь до их слуха, как уже из винтовки Розбуа вылетел такой же огонек. Все три выстрела слились в общий грохот, но только результаты их были различны. Оторванные от своих завязок пробившими их пулями, оба шерстяных сарапе упали на край площадки перед самым носом канадца, между тем как его пуля, направленная прямо в точку вспыхнувшего при выстреле огонька, угодила в одного из стрелявших, и вот с вершины горы сорвался и полетел в бездну, ударяясь о выступы скалы, раненый индеец. Он упал прямо в озеро, пробив на мгновение зеленый покров ряски, тотчас, впрочем, сомкнувшейся над ним.

— Двумя мерзавцами меньше! — удовлетворенно воскликнул Хосе. — Клянусь честью, этот выстрел, почти вслепую, добавит тебе славы, Розбуа.

— И еще один крестик на прикладе, дорогой отец! — подхватил Фабиан, вспомнив, что крестиками канадец отмечал уничтоженных апачей.

Однако Красный Карабин думал вовсе не о том, чтобы сделать еще одну зарубку на прикладе. Он усиленно размышлял над обстоятельством, ускользнувшим от внимания его спутников. Дело в том, что при своем падении раненый индеец судорожно цеплялся буквально за все, что ему попадалось под руки — камни, выступы, ветки кустарников и даже за плети вьющихся растений и трав, разросшихся в расщелинах скал и свешивающихся до самой воды густым зеленым занавесом. Зацепившись за что-то ногой, индеец кувыркнулся вниз головой, перед самым падением в воду отчаянно взмахнул руками, раздвинув на несколько мгновений этот занавес, и охотник увидел открывшуюся на несколько мгновений зияющую черноту грота или пещеры, расположенной под самой водой.

В действительности то было устье подземного канала, в который, как видел накануне Бараха, въехали в своей пироге Кровавая Рука и Эль-Метисо с его противоположного конца, со стороны протока Рио-Хилы.

Канадец не подозревал до настоящей минуты о его существовании и теперь прикидывал со свойственной ему практичностью, как бы воспользоваться этим открытием, если не столько враги, сколько мучительный голод заставят их покинуть свой бастион и укрыться в другом месте.

Размышляя об этом, Красный Карабин не спускал глаз с того места, где гряда скал, занятая осаждающими, соединялась с Туманными горами, представляя собой, по-видимому, один из причудливых отрогов их цепи.

По всей вероятности, соплеменник подстреленного им индейца, стрелявший одновременно с погибшим, убедившись вскоре в бесполезности и опасности занимаемой им на высотах невыгодной позиции, решит присоединиться к остальным индейцам, причем ему придется отступать по той узкой тропе, которая соединяла эти скалы с горами.

Тропинка эта была сравнительно открытая, так что на ее протяжении свободно можно было выбрать такое место, где бы идущий по ней человек оказался под выстрелом.

Розбуа не ошибся в своих предположениях. Вскоре его зоркий глаз различил сквозь легкую дымку тумана мелькавший между скалами головной убор из перьев. Он то появлялся, то исчезал, чтобы снова появиться чуть дальше. Но вот на несколько мгновений он остался неподвижен. Уверенный в том, что неприятель наблюдает за ним, Розбуа не шелохнулся и сделал вид, что повернул голову как раз в противоположную сторону. Дикий воин, для того ли, чтобы вернее прицелиться во врага, который, по его мнению, потерял бдительность, или же — что еще более вероятно — с целью похвальбы, к которой, в сущности, весьма склонны индейцы, несмотря на всю свою кажущуюся невозмутимость, внезапно появился открыто, во весь рост на фоне скалы, точно каменное изваяние. Он воинственно потрясал в воздухе своим ружьем, затем издал вызывающий, оскорбительный для его противника вой.

Но не успел еще этот вой замереть у него на устах, как слился с пронзительным криком предсмертной агонии: пуля лесного бродяги пронзила его насквозь. Ружье выпало у него из руки, а сам он, повинуясь той странной силе энергии, которая движет телом человека в минуту смерти, если последняя настигает его в момент напряжения сил, сделал два-три скачка вперед и упал в Золотую долину, где уже и не шевельнулся.