Обзор Ветхого завета - Уильям Ла Сор

Более длинная и развитая аккадская басня передает спор между финиковой пальмой и тамариском. Каждая утверждает, что она полезнее царю: пальма дает ему день и плоды, тамариск — древесину и листву.[1057]

Различие между народной поговоркой и притчей провести нелегко. Обе используют наблюдения за природой и содержат наставление или мораль. В настоящей работе термин «притча» использован по отношению к кратким резко очерченным афоризмам, которые находятся в рядах, однако являются взаимонезависимыми. В месопотамской литературе притчи обычно встречаются в двуязычной форме, параллельными столбцами, на шумерском и аккадском языках. Например:

Кого ты любишь — того бремя ты носишь.

Видя, что ты сделал зло своему другу, что же ты сделаешь своему врагу?[1058]

Народ без царя, как овцы без пастуха.[1059]

Положишь ли ты кусок глины в руку бросающего?[1060]

Она забеременела без сношения? Она потолстела без еды?[1061]

В прошлом году я ел чеснок; в этом году у меня изжога.[1062]

Эти высказывания древней Месопотамии иллюстрируют конкретную природу восточной мысли. Наблюдения о жизни изложены на примере земных объектов, существ, переживаний, с очень малой долей абстрагирования и теоретизации. Притчи и народные поговорки обладают непосредственностью и жизненностью, позволяющими им быстро и прямо достичь цели. Для примера, сравните английскую пословицу "в единстве сила" с арабской "две собаки убили льва", или "чем больше знаешь, тем меньше ценишь" — с еврейской поговоркой "бедняк голодает и не знает об этом".[1063] "По заслугам и честь" бледнеет по сравнению с гораздо более острым наблюдением:

Добродетельная жена — венец для мужа своего; а позорная — как гниль в костях его. (Притч. 12.4)

или

Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и безрассудная (1 1.22).

Еврейский эквивалент пословицы "Для мудрого и одного слова хватит" — "На разумного сильнее действует выговор, нежели на глупого — сто ударов". Действительно, английские пословицы могут быть конкретными ("Птица в руке стоит двух на дереве"; "Живущие в стеклянных домах не должны бросать камни"), однако еврейские и семитские пословицы почти всегда таковы.

Что же необходимо для того, чтобы пословица (притча) была действенной? Почему одни остаются на века, а другие забываются? Архиепископ Р.К. Тренч, выдающийся библеист прошлого века, привел несколько условий, необходимых для того, чтобы пословица (притча) имела успех: (1) краткость — громоздкие высказывания не сохранятся в памяти, а притчи должны быть запоминающимися; (2) понятность — смысл должен схватываться мгновенно; (3) остроумие — лишь острые пословицы оседают в памяти; и (4) употребляемость — даже хорошая пословица отомрет, если ее часто не повторять и не передавать из поколения в поколение.[1064]

Умозрительные поучения. Древние были так же озабочены насущными проблемами жизни, как и современные люди. Имеет ли жизнь какой-либо истинный смысл? Почему иногда страдают праведные, а нечестивые остаются безнаказанными? Такие вопросы рассматривались в древних учительных писаниях в Месопотамии и Египте.

Из периода Касситов в Месопотамии исходит монолог страдальца, который чувствует, что вся жизнь обернулась против него. Этот текст назван по первой строке "Ludlul Bel Nemeqi"{"5{ восславлю Господа мудрости" — Мардука — верховного бога вавилонян). Первоначальная поэма, похоже, имела четыреста — пятьсот строк, сохраненных в трех таблицах, возможно, в четырех, если материал этой четвертой связан с первоначальным текстом.[1065] Когда текст впервые становится разборчивым, рассказчик жалуется на то, что его боги покинули его:

Мой бог покинул меня и исчез,

Моя богиня подвела меня и держится вдали.

Мой благосклонный ангел, который (ходил) подле [меня], отошел,

Мой охранительный дух отлетел и ищет другого.

Моя сила исчезла; мой вид стал мрачным;

Мое достоинство улетело, моя защита бежала. (1, 43–48)

За божественным отвержением последовало равнодушие и враждебность его друзей, доброжелателей и рабов:

Я, который шествовал как знатный, научился проскальзывать незаметно.

Хотя и сановник, я стал рабом.

Для моих многочисленных родственников я стал как отшельник.

Если я иду по улице, уши насторожены;

Если я вхожу во дворец, глаза моргают.

Мой друг стал врагом,

Мой товарищ стал злым негодяем.

Мой близкий друг подверг мою жизнь опасности, Мой раб общенародно проклинает меня в собрании.[1066] (1, 77–81, 84–85, 88–89)

Отверженного теми, кому он доверял и «а небе, и на земле, страдальца преследуют еще и физические болезни. Традиционные ритуалы и магические приемы лечения не дают облегчения, и он спрашивает, почему боги обошлись с ним, как с грешником:

Ни маг-прорицатель взглядом своим в горе мое не проник,

Ни снов толкователь не дал облегченья мне ни на миг.

И духи подземные не дали мне просвещенья.

И жрец-заклинатель от божьего гнева не дал облегченья.

Кто волю неба познает?

Кто вникнет в подземных богов намерения?

О смертный, тебе ли изведать тайные бога пути?

Вчера еще живший, сейчас в царство мертвых ты должен идти.

Мгновение горя сменяется радости бурной волной.

То в миг один песни звучат, то рыданья в другой.

Меня ж, изнуренного, буря уносит прочь!

И свора болезней терзает меня день и ночь:

Мой стан величавый, как ветхую стену, они сокрушили,

И тело, здоровия полное, словно тростник, подрубили.

Повержен я ниц, как растенья болотного жалкий пучок (II, 6–9, 36–42, 49–50, 68–70).

Текст завершается рядом снов, которые повторяют трагическое состояние страдальца и показывают, что гнев Мардука умиротворен:

Как тяжела его рука на мне, не мог я выдержать ее.

Я в страхе трепетал пред ним…

И в третий раз я видел сон,

И в этом сне жена младая, ликом ясная,

Царица… равная богам..

Сказала мне: "Избавлен будь от горести твоей.

Кто б ни был ты, увидевший виденье это".

И ветер по велению его унес мои обиды (III, 1–2, 29–32, 37–38, 50–51, 60). Хотя это произведение часто называет "Вавилонской Книгой Иова", ее автор не пытается разобраться в том, почему праведные страдают. Кроме того, акцент на культе и магии, демонах как орудиях несчастий, на видимых посланниках исцеления делает эту поэму далекой от Книги Иова, где Бог принимает на Себя всю ответственность и за страдание, и за исцеление. В то время как Иов в конце Книги предстает пред лицом живого Бога и, таким образом, научается принимать свое положение, автор Ludlul долго описывает ступени своего исцеления. Его действительные отношения с Мардуком остаются неисследованными, в то время как отношения между Богом и Иовом стоят в центре библейского произведения.

Древние учительные писания мудрости иногда принимают форму диалога, как, например, "Вавилонская теодиция" — акростих, состоящий из двадцати семи строф, каждая из которых имеет одиннадцать строк. Датированная Ламбертом ок. 1000 г., эта поэма — разговор между страдальцем, который жалуется на социальную несправедливость, и другом, который пытается согласовать это с традиционными взглядами на божественную справедливость.[1067]

Оставшись в раннем детстве сиротой, страдалец недоумевает, почему боги оставили его без защиты, вместо того, чтобы оказывать несравнимо большую поддержку и защиту первенцу его родителей. Друг отвечает, что благочестие принесет благополучие:

Тот, кто надеется на бога своего, имеет ангела-хранителя,

Смиренный человек, боящийся своей богини, богатство получает. Страдалец оспаривает это примерами из природы и общества, где этот принцип нарушается. Однако друг убежден, что все нарушения справедливости будут исправлены, и призывает страдальца сохранять благочестие и терпение. Страдалец продолжает взывать о несправедливости, виня в своем ужасном состоянии даже свою набожность:

Людей я наблюдал, свидетельства обратны.

Бог не мешает дьявола путям.

Отец влачит ладью,

Сын нежится в постели.

Наследник татем рыщет на дороге,

А младший сын питает бедняков.

Что за награда мне от поклоненья богу моему?

Иль, может, должен я склониться до земли пред встречным нечестивцем?

Людская нечисть с кошельком тугим презренье изливает на меня (243–246, 249–253).

Друг, теперь уже несколько впечатленный приведенными аргументами, прибегает к мысли о том, что пути богов неисповедимы:

Как глубина небес, божественное разуменье далеко нам; и его познанье людям не дано (256–257).

Наконец, и друг, и страдалец, похоже, согласились на том, что, в конечном итоге, боги ответственны за человеческую несправедливость, поскольку они сотворили людей, склонными к этому. Друг признает, что божества: