Одарю тебя трижды - Гурам Петрович Дочанашвили

— Скверный ты человек, Зузухбайа, — в глазах женщины было омерзение, — даже того не понимаешь, что, с кем бы ни сравнивал себя, все равно будешь тем, кто есть, тем же самым останешься. Может, непонятно говорю?

— Нет, почему же… Не права ты, а непонятного ничего нет.

— Ничего, да?.. И вообще, если бы знал, как не нравятся мне твои глаза, леденящие, зеленовато-мышиные, и имя, имя у тебя какое, о-о, Зузухбайа…

Как они разговаривали…

— И имя у тебя какое, — повторила она, оцепенело уставясь во тьму. — Зузухбайа… Зузухбайа, будто змея скользнула в кусты.

— Что ты мелешь! — Мужчина негодующе зажал ей рот ладонью, но подавил вспышку и, перегнувшись к женщине, вкрадчиво шепнул: — Так не обвиться ли крепко змеей? Теплой змеей…

— Правда, такое имя… Ты сам попробуй протяни шепотом, вот так: Зу-зух… байа, и даже громко и быстро — Зузухбайа!.. Правда, будто змея в кусты метнулась… поразительно… — И искренне, ласково договорила: — Знаешь, Зузухбайа, уходи-ка от нас.

— Ничего не ценишь! — Мужчина вскочил, взбешенный ее мягким тоном, поднял широкий воротник. — Ты ничего не ценишь, Анна! Оглянись, присмотрись ко всем и скажи — кто другой знает столько и может так много, и вообще где ты видела мне подобного комедианта…

— У настоящего комедианта, — сказала женщина задумчиво, — у настоящего потешника в глазах не лед и елей, а печальная тайна — это главное.

— О-о, выходит, я уж и комедиант не настоящий! Так, Анна, да?! — вскричал клоун. — Это я, кто каждый день рискует свернуть себе шею! Хорошо, очень хорошо, очень…

— Нашел чем удивить, — спокойно оборвала его женщина. — Как бы высоко ты ни забирался, я всегда на твоих плечах…

— Тогда скажи, — мужчина задыхался, — скажи, кто сравнится со мной в игре, и вообще где ты видела такого музыканта? — И заносчиво добавил: — Настоящего музыканта…

— Бемпи играет на барабане, — негромко возразила женщина и, опустив голову, ковырнула ногтем землю.

— Хе, тоже мне инструмент — барабан! Чипо, ну что такое Чипо, и тот справится с барабаном… — И коварно спросил: — Может, не понравилось, что я упомянул Чипо, сударыня?

От гнева у женщины дернулась рука с горящими факелами, но она сдержалась и все же, ненавистно сузив глаза, отчеканила:

— Дрянь ты, Зузухбайа…

Как они разговаривали…

* * *

В один прекрасный день, когда Гвегве, лежа на циновке, одурело потягивался со сна, во двор вошел выряженный во все новое Бибо. Остановился в двух шагах от Гвегве и, осклабившись, развязно сказал:

— Вставай, сонная тетеря, хватит бока отлеживать, вставай, счастье проворонишь, — но, увидев, как угрожающе потемнело лицо Гвегве, торопливо добавил: — Порадую я тебя, ох и порадую! Вставай, парень, слышишь, родной…

— Чего тебе? — Гвегве зажмурился, снова потягиваясь.

— Говорю, вставай, неужто врать буду… Вставай, лежебока… Девку тебе приглядел. Оженить хочу, слышишь, оженить.

— Чего-о, — опешил Гвегве, — еще чего! На кой мне!

— Как на кой?

— С какой это стати?

— Ас такой вот, лоботряс, — оживился Бибо и лукаво пропел: —На-а ко-о-о-й, на ко-ой…

— Какую еще девку… Очень нужна… — И вдруг смутился: — Соображай, что несешь.

— Ха, ты еще не знаешь Бибо, — старший работник нахохлился. — Девку приглядел, другой такой не сыщешь, увидишь — по нраву придется.

— Не врешь?

— Чего мне врать!

— Хи-и, — Гвегве хихикнул, упершись подбородком в грудь. — Несешь черт-те что!

— Знаю, что говорю, — заверил его Бибо. — Пойди-ка умойся да приоденься, все новое надень, поведу тебя кое-куда, спасибо скажешь. Сначала умойся, потом оденься.

— Хорошо.

— И уважь, причешись!

— Чего захотел!

— Причешись, говорю, не велик труд!

— Ладно, поглядим, — буркнул Гвегве.

— А я, покуда ты соберешься, сбегаю домой, живо обернусь… А может, окликнешь меня, как мимо пройдешь, я сразу же выйду.

— Ладно. Ступай.

Смеркалось. С пастьбы пригоняли скотину. Бибо пробирался по узкому проулку меж изгородями и, расталкивая локтями мешавших ему коров, бранился: «Ух, чтоб вас, ух, леший б вас задрал…»

Смеркалось, в воздух проникали пока еще незримые темные крупицы, и невесомая плоть изнуренного дня словно бы немела — посвежело…

— Поди сюда, да поживей! — окликнул Бибо жену. — Выводи скотину, идем мы с ним. — А когда женщина отошла, проследил за ней взглядом и пробурчал:

— Ишь, павой ступает, нашлась царица, чтоб тебе…

Женщина будто и не слышала.

— Одной веревкой свяжи всех, слышишь?

— Хорошо.

«А где… Да, а где… куда я дел, не пропало бы… — Бибо всполошился, откинув крышку сундука. — Ох, на месте, оказывается…»

Он снова вышел во двор, жена подала ему конец длинной веревки. Бибо схватил веревку и оглядел привязанную к ней скотину.

— Поросенка не забыла?

— Нет.

— Лошадь оседлала?

— Да.

— Телят сколько?

— Двое.

— Стемнело уж и… Козы тут?

— Тут.

— Я пошел, — сказал, но не двинулся. Жена стояла сзади, и он ждал чего-то. Не дождался и заорал, резко обернувшись: — Может, я ума лишился, рехнулся — сперва привел столько скотины, теперь увожу… Чего не спросишь, зачем увожу, куда?!

Женщина безразлично спросила:

— Куда идешь?

— Не твоего ума дело! — взорвался Бибо. — Нечего совать свой нос… Видали, отчет ей давай… А ходит ровно царица какая…

— Бибо, — сердито прозвучало в темноте.

— Иду, иду, Гвегве, иду, родимый, — отозвался Бибо и пригрозил жене: — Погоди, узнаешь у меня, вернусь вот…

— Это я. Гвегве не идет… Не пойду, говорит, — сказал хромой работник.

— Почему это не пойдет?.. Умылся он?

— Да.

— И волосы причесал?

— Да, причесывался.

— Пойдет, значит, еще как пойдет.

И действительно — минут через десять Бибо гнал животных по темному проулку. Одной рукой тянул веревку, а другой, низко опустив лучину, освещал Гвегве дорогу.

— Смотри хорошенько огляди ее, гляденье денег не стоит. Неприметно, исподтишка, да оглядывай… На вот, опояшься, не простой пояс, серебряный. Как следует огляди ее сам, я тоже могу ошибаться, все мы люди, а ты не обманись, помни — девка вся должна быть пригожей. Понял?

— Ясное дело, понял, зря, что ли, слушаю…

ПРЕДВОДИТЕЛЬ

— Часами смотрел он на небо, запрокинет голову и уставится. Да, чудной был у нас Предводитель. Даже в ненастье, когда воины укрывались под деревьями, а избранные нежились, разлегшись в своих пестрых шатрах, Предводитель выбирался на простор и смотрел в небо, а на его лицо с блаженно приспущенными веками лил дождь. Завороженно следил он за грузными темными тучами — наблюдал, как расползались они, беззвучно завывая, по мрачному небу. Очень странный был человек, так же любовался он в ясный день белым летучим облачком. И ночи простаивал на скале, во мраке, горделиво скрестив руки, а тяжелый плащ волной ниспадал к его ногам. Стоял