«Вечер, проведённый в доме Блэка» и другие «чёрные» новеллы - Роберт Самерлот

— Скоро будут лишь компетентные паразиты и некомпетентные паразиты, — заявил он.

Уже в третий раз, вероятно, мы имели с ним подобный разговор, и Джеф нанизывал машинально фразы, опустив глаза к столу, на котором он тщательно ломал на мелкие кусочки маленькую красную палочку из пластмассы.

Когда мы вышли из ресторана, солнце уже садилось, и ночной холод окутывал город, построенный в пустыне. Еще горел слабый розовый свет на верху Бродвей Билдинг, за которым исчезло солнце. Джеф глубоко вздохнул и вдруг начал кашлять.

— Проклятый туман, — пробурчал он. — Проклятый город. Было бы невозможно выдвинуть хотя бы одну причину, объясняющую, почему я здесь живу.

Он направился к своей машине, немного покачиваясь.

— Может быть, ты вернешься вместе со мной? — предложил я. — А машину заберешь завтра.

Он порылся в отделении для перчаток, достал пачку сигарет, всунул одну из них в зубы и начал ею покачивать, не зажигая однако.

— Тед, мой друг Тед, сегодня вечером я не вернусь домой. Если бы ты меня отвез в Шери Лейн, я был бы тебе бесконечно признателен.

— Ты уверен? Я поеду с тобой, если ты хочешь.

Джеф с насмешливой физиономией направил в мою сторону свой указательный палец.

— Тед, ты — отличный парень, вызывающий уважение интеллигент. Я тебе советую возвращаться и заняться твоей супругой. Нет, серьезно, займись ею, Тед. Что касается меня, то я сейчас спокойно отупею в Шери Лейне.

Я уже удалялся, направляясь к своей машине, когда он мне бросил:

— Тед! Я хотел тебе сказать… В свое время моя жена была так. же мила, как и твоя…

Я не проехал и километра, когда последние отблески света исчезли на небе и ночь наступила так же внезапно, как опускается штора. Над неоновыми огнями бульвара Сансит появилась половинка чахлой луны, которая тотчас же была затянута густым туманом, спускавшимся в пустыню. Когда я достиг окраины Клей-Каньона, лобовое стекло машины было покрыто его капельками.

Поскольку в доме не было света, я подумал, что Эллен, возможно, уехала куда-то, но когда я обнаружил наш старый «плимут» в аллее, я почувствовал себя раздавленным ледяными тисками непонятного страха. Образы дня, казалось, появились внезапно из тумана и начали одолевать мой разум. Столь привычный вид машины моей жены, вид, сочетавшийся с темнотой и молчанием, вызвал во мне панический страх. Я бросился к двери, выставив вперед правое плечо, как если бы я должен был ее вышибить, она широко открылась под моим натиском, и я очутился в темном салоне, где только мое тяжелое дыхание нарушало тишину.

— Эллен! — крикнул я резким и жалобным голосом, который я едва узнал сам. — Эллен!

Голова кружилась у меня, я должен был вот-вот потерять равновесие. Вдобавок ко всем моим мучениям последних месяцев, темнота и молчание уже не находили места в галерее ужасов моего разума, готового трещать по всем швам. Я увидел то, что отказывался видеть: в детской комнате в глубине двухэтажной кровати лежали крысы, от сырости вздулись красные обои; испанский дворянин, повешенный за шею на засохшем дереве, ударял каблуками о стену с легким звуком «влюмп»; его элегантные одежды шуршали от ветра, в то время как он медленно крутился, увлекаемый невидимыми потоками воздуха, пронизанного пороком. И когда, вращаясь, он повернулся ко мне, я увидел его широко открытые глаза ящерицы, которые бросили в мою сторону взгляд ненависти и презрения.

«Это» было здесь, — должен был признаться я. «Это» — отвратительно, а я оставил жену одну с «Этим» в доме. Эллен была пронизана этой леденящей вечностью, где молчаливые тени обменивают их субстанции на сотни волнительных лет речи: одно слово, выдавленное из груди, объятой ужасом, крик, вздох или рычание, слова красноречия, заимствованные из жизни, чтобы утолить неутолимую жажду живой смерти.

Свет зажегся у меня над головой, и я оказался в коридоре напротив детской комнаты. Эллен шла по направлению ко мне, улыбаясь.

— Тед? Что ты делаешь в темноте? Я немного заснула перед ужином… Ты ничего не отвечаешь? Ты плохо себя чувствуешь?

Она подошла ко мне и показалась мне удивительно красивой. Ее глаза гораздо более глубокого голубого цвета, чем глаза Сондры, имели фиолетовые отблески.

Она вновь стала молодой и стройной, в глубине ее души, как маяк, светилось вновь спокойствие.

— Очень хорошо, — прокаркал я. — А ты, ты уверена, что ты хорошо себя чувствуешь?

— Конечно, — сказала она, улыбаясь. — Я чувствую себя намного, намного лучше.

Она взяла мою руку, радостно ее поцеловала.

— Я одену платье и приготовлю ужин, — сказала она, направляясь к нашей комнате.

Несмотря на полумрак, царивший в детской комнате, я заметил при свете из коридора вмятину, которую оставило ее тело на покрывале нижней кровати.

— Ты спала в детской? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Я там мечтала, ожидая тебя, захотела спать и легла там. Кстати, почему ты возвращаешься так поздно? У тебя была дополнительная работа?

— Ничего не произошло?

— Почему? Что могло бы произойти?

Я не знал, что ответить, но мое сердце прыгало от радости в груди. С этим было покончено! Не зная того, Эллен встретилась безбоязненно со злом в его логове; она прошла сквозь него во мне, как ребенок, и вновь стала сама собой, не угнетая себя мыслью, что она его победила. Я оберегал ее все это время моим молчанием, моим отказом делиться ужасом с женщиной, которую я любил. Я Протянул руку в комнату, нажал на выключатель. Свет залил веселые красные обои с изображением игрушек, красно-белые занавески, красно-синие покрывала. Это была красивая, веселая комната, удобная для ребенка.

Эллен вернулась в комбинации.

— Что с тобой, Тед? У тебя озабоченный вид. На работе все в порядке?

— Да, да, — ответил я. — Я был с Джефом Шефитом. Мы поехали в пансион к его сыну. Бедный Джеф! У него несчастная жизнь!

Я рассказал Эллен, как я провел вторую половину дня; у меня создалось впечатление, что впервые с тех пор, как мы поселились здесь, я говорил свободно у себя дома. Выслушав меня с тем особым вниманием, которое ей было свойственно, жена поинтересовалась, как выглядит ребенок.

— В точности аллигатор, — ответил я с отвращением. — Настоящий аллигатор.

Выражение скрытой, необъяснимой радости появилось на лице Эллен. Она как будто смотрела сквозь меня, устремив взгляд в детскую комнату, как если бы источник ее радости находился там. В то же мгновение я вздрогнул, почувствовал холодное дыхание в спину, тот же поток холодного и сырого воздуха, который должен был бы послужить мне предупреждением в день последнего моего рождения, если бы я не был тем, кто я есть сейчас. Создалось такое впечатление, что у меня вдруг произошло обезвоживание организма, как будто вся моя кровь вытекла через вены, а сам я начал усыхать. Когда мне удалось заговорить, мой голос показался мне самому похожим на звук, издаваемый ржавым, сухим насосом, которым долгое время не пользовались.

— Что здесь странного? — прошептал я.

— Странного? Абсолютно ничего, но я чувствую себя намного лучше. Я думаю, что я беременна, Тед.

Улыбаясь, Эллен склонила голову на бок.

Альгис Бюдрис

ОБЕР-ЕГЕРМЕЙСТЕР

Начинаясь у Национального шоссе, дорога из белого песка петляла между редкими соснами и уходила вдаль. Не было видно следов от шин, но Малькольм сразу заметил собачьи следы или, может быть, следы только одной собаки, которые отпечатались в самом центре дороги в направлении к перекрестку, где возвышалась бакалейная лавка, выполнявшая также функции заправочной станции.

— Действительно, достаточно далеко от всего, — констатировала Виржиния.

Это была очень тоненькая брюнетка, с вытянутым лицом и высокими скулами. Они поженились десять лет назад, когда она была еще достаточно пухлым подростком.

— Да, — подтвердил Малькольм.

Несколькими днями раньше, когда он не получил стипендии имени Гугенхейма, на которую Малькольм рассчитывал, он покинул службу в агентстве и решил провести лето в самом дешевом месте, чтобы самому убедиться, есть ли в нем талант художника или только определенный коммерческий талант. Теперь они приехали осуществлять задуманное.

Он нажал на акселератор; сбоку от машины проплывали электрические столбы, стоявшие редко и имевшие только один провод. Агент по продаже недвижимости предупредил их, что телефона не будет, и Малькольм тогда подумал, что это, пожалуй, было преимуществом; однако он совсем не оценил этого единственного провода, висящего между столбами.

Колеса машины глубоко проваливались по обе стороны от линии собачьих следов, которые служили ему ориентиром, как если бы он шел, следуя камешкам Мальчика-с-пальчика в лесу.

Несколькими сотнями метров дальше они заметили плакат в самом центре возвышенности: