Протест прокурора - Аркадий Иосифович Ваксберг

— Какая прекрасная речь, Николай Васильевич! — воскликнул он. — Выступить бы вам с такой же страстью по какому-нибудь делу о волоките, а? Расчихвостить бы публично бюрократов и взяточников… Безо всякого милосердия! Вам такая мысль в голову не приходила?

Уже давно, Крыленко знал об этом, Владимира Ильича беспокоили сообщения, которые, повторяя друг друга, поступали на его имя в ЦК и в Совнарком. Партийные и государственные работники, ученые и специалисты, рабочие и крестьяне сообщали о том, что порой в учреждениях нельзя добиться толкового ответа, что принятые решения сплошь и рядом не выполняются, а работа тем временем стоит. И что еще того хуже, пользуясь неразберихой и волокитой, иные нечестные люди, пробравшиеся на ответственные посты, вымогают взятки у отчаявшихся граждан. В последнее время Ленин использовал каждый удобный случай, чтобы заклеймить волокиту и взятку, чтобы мобилизовать всех честных людей на борьбу с этим злом. Он говорил об этом на заседаниях, митингах, в речах перед широкой аудиторией, в печати. Однажды, упомянув о самых опасных врагах, которые угрожают советскому человеку, Ленин назвал в их числе взятку.

— Мы изучали этот вопрос, — сказал Крыленко. — И знаете, что самое поразительное? Нам казалось, что взятки берут за совершение какой-нибудь незаконной операции. Оказывается, нет: взяточник, как правило, вымогает деньги за то, что они так обязан сделать. То есть гражданин раскошеливается, чтобы добиться своего вполне законного права, а вовсе не для того, чтобы обойти закон.

— В том-то и дело! — воскликнул Ленин. — Это лишь подтверждает связь бюрократизма и взятки. Взяточники могут существовать только среди бюрократов. А обычно взяточник — это и есть бюрократ. Так почему же, хотел бы я знать, мы миндальничаем с этими примазавшимися к нам злейшими врагами Советской власти, которые дискредитируют ее?

Крыленко попробовал объяснить, почему до сих пор бюрократа не судили публично — в огромном зале, при свете прожекторов, с корреспондентами и фотографами, с громовой речью обвинителя, который назвал бы зло его подлинным именем.

— Неловко вроде бы, Владимир Ильич, выносить нашу боль на всеобщее осмеяние. Так думают многие…

— Но надеюсь, не вы!.. — Голос Ленина осекся от волнения, и Крыленко мысленно выругал себя за то, что не сумел оградить Ильича от тревожных мыслей даже на отдыхе. — Надеюсь, не вы, Николай Васильевич, ибо вряд ли вы не знаете, что боль надо лечить, а не загонять внутрь. Против этой боли нет пилюль, ей поможет лишь хирургический нож. С каких это пор большевики уподобились трусам, боящимся гласности? О чем мы печемся: о своем покое или об интересах рабочего класса? Если нам не безразлична судьба революции, то всех бюрократов и взяточников мы потянем на публичный и беспощадный суд.

Крыленко попробовал вставить слово, но Ленин, столь терпеливо выслушивающий обычно своего собеседника, поспешно перебил его:

— И не ищите, дорогой мой, оправдания трусам. Подберите-ка лучше дело поярче и судей поумнее — не торопыг, не крикунов, не фразеров. И сами возьмитесь обвинять, чтобы процесс превратился в школу революционной справедливости. Меня позовите — я тоже приду: послушать да, наматывать на ус. Ну как, по рукам?..

Он засмеялся, смягчая этим резкость тона, который можно было, чего доброго, принять за разнос.

— По рукам! — в тон Ленину засмеялся Крыленко. — Но ведь и вы, Владимир Ильич, нарушаете закон.

— Какой? — не на шутку встревожился Ленин.

— Закон Советской власти о труде. В будни положено работать, в праздники — отдыхать. А сегодня, между прочим, день нерабочий.

— Подчиняюсь закону, — с напускным смирением произнес Ленин, и они оба снова рассмеялись.

До места назначения им еще надо было трястись километров сорок на крестьянских подводах. Солнце палило нещадно. Ленин сидел сгорбившись рядом с возницей. В синей ситцевой рубахе, подпоясанной потертым ремешком, в стареньком картузе, он по виду не отличался от рабочего, приехавшего в деревню на выходной поохотиться да порыбачить. Ничем не выдавая себя, он непринужденно разговаривал с крестьянином о жизни, бесхитростными вопросами вызывая собеседника на откровенность. За несколько часов, проведенных в телеге, он получал из первых рук правду о крестьянском повседневье, о настроении на селе, о нуждах и думах людей.

Заночевали на сеновале. Поужинали тем, что взяли с собой. Поровну разделили бутерброды. Ленин порылся в мешке, вытащил неизменную свою жестяную коробочку из-под зубного порошка: там были мелко наколотые кусочки сахару и щепотка чаю. Заварка получилась на славу. Обжигаясь, с наслаждением пили из кружек…

…Птицы вспорхнули, испуганные неосторожным движением. «Ну стреляйте, стреляйте же, Владимир Ильич!» — безмолвно выкрикнул Крыленко. Он и сам пустил им вдогонку пару-другую зарядов. Но поздно!..

Ленин восхищенно следил за их полетом.

— Красота какая! — сокрушенно сказал он наконец, виновато опустив глаза. Ему было неловко оттого, что он повел себя не по-охотничьи.

Не раз уже с Ильичем было такое. То, не стреляя, он чуть ли не в упор любовался лосихой, то в полутьме брезжущего рассвета слушал, как, растопырив крылья, среди зеленой хвои могучей старой ели самозабвенно поет красавец тетерев…

— Ничего, — подмигнул Крыленко. — Купим дичь в деревне и поднесем Надежде Константиновне богатый трофей.

Он знал, как «любит» Владимир Ильич эту в общем-то невинную ложь и тем паче «охотничьи рассказы» с их неизбежным преувеличением, оттого и постарался вложить в свое предложение максимум юмора.

Ленин оценил это по достоинству.

— Только давайте договоримся о деталях, чтобы не перепутать, кто кого убил. А то один товарищ, с которым мы тоже как-то охотились, раз приврал, что мы убили двухпудового орла. Двухпудового — ни больше ни меньше. Естественно, этого стрелка тут же спросили: «Уж не чугунного ли, с ворот какой-нибудь княжеской виллы?» — «Да что вы!» — от всего сердца возмутился коллега и очень выразительно посмотрел на меня. Из охотничьей солидарности я чуть было не стал лжесвидетелем…

Эти поездки с Лениным навсегда остались для Крыленко яркой страницей, к которой не раз и не два возвращала его память.

Годы спустя пришлось Николаю Васильевичу заниматься делом об одной беззастенчивой волоките. Крестьянские ходоки добивались в московском учреждении запасных частей для трактора. С них взяли деньги, а частей не дали. И даже