Путь между - Надежда Ожигина

Он резко обернулся. У кромки поляны стоял парень, казавшийся взрослым не по годам, смотрел прямо и твердо, улыбаясь одними губами, и жесткие складки растекались по его лицу.

Йоркхельд улыбнулся в ответ — так, как умел он один: тепло и мягко. Обезоруживающе. И приветственно вскинул руку:

— Здравствуй и ты, малыш.

Человек у кромки поляны сухо рассмеялся:

— Малыш? Пусть. А ведь я приготовил тебе сюрприз…

И видят Всемогущие Боги, не испытал Йоркхельд ни радости, ни испуга. И даже когда на поляну выскочили сверкающие сталью чужого оружия воины, не шевельнулся и не обнажил меча.

— Пришел час платы моего долга!

Человек у кромки поляны сделал шаг, поднимая кривую саблю южных кочевников, и в глазах его заметалось звериное веселье.

«Я спас тебе жизнь!» — хотел крикнуть Йоркхельд — и не крикнул.

— Что же ты не защищаешься? — хрипло спросил человек с кривой саблей южных кочевников. — Возьми свой меч и умри как мужчина, Мастер!

«Не могу, малыш, мы лили воду на оружие!» — хотел осадить Йоркхельд и снова промолчал.

— Ты трус! — заявил человек с кривой саблей южных кочевников, замахиваясь для страшного — единственного — удара.

Острая сталь вспорола плоть, круша кости…

— Держись, брат! Я иду на помощь! — заорал он сам не свой, рванулся вперед…

И снова стал Денхольмом. Он еще успел увидеть, как падает, выгибаясь спиной, его брат, падает на окровавленную густую траву такого изумительного оттенка, что хотелось петь и плакать одновременно… А потом ушло то безумно цветущее лето и вернулось мерное перестукивание копыт. Ему хотелось петь и плакать. Петь и плакать… Погребальное ложе королей Элроны было изумрудного цвета. Как трава, густая трава у ног того, кого называли Йоркхельдом I…

Повозку качало из стороны в сторону, и она поминутно подпрыгивала на камнях и колдобинах. Значит, они свернули с проклятой Улицы Священного Круга и какими-то потайными переулками приближаются к дворцу. А там их примет Масхей и в очередной раз спасет жизнь недотепе Санди. Но откуда вору с Темной Стороны знать королевского лекаря? В какую авантюру успел впутаться непутевый Масх? Но потом Денхольм понял, что бывший нищий с паперти Светлого Храма, выбившийся в люди, по праву был живой легендой воровского мира. И протягивал своим руку помощи.

Колымагу тряхнуло, и короля коснулся стон. Повернув голову, он увидел укутанного в одеяло Санди. Денхольм рванулся к нему и застонал сам, захлебываясь болью под левой лопаткой. Он снова упал в гору собранных заботливой рукой подушек и уснул. Сколько он спал? Час? День? Вечность?

Когда он проснулся, колеса продолжали все так же протяжно скрипеть, но мерный перестук копыт старой клячи разбавляли теперь голоса. Мужской и женский, они то приближались, то удалялись — и все время оставались на месте. Они спорили, и Денхольм напрягся, услышав свое имя.

— Нет, Лайса! — нетерпеливо гудел мужчина. — И еще раз нет! Над городской стражей стоит король, значит, только он повинен в зверствах своих слуг!

— Перестань, дядюшка Менхэ, — упрямо твердила невидимая Лайса. — Ты вспомни, что говорил нам Эарт! Король еще мальчишка, и за него слишком долго решали другие! Но он все поймет. И все исправит!

— Как калеку примочки, — усмехнулся Менхэ. — Удивляюсь я тебе, девочка. О чем бы ни шел разговор, без Эарта нам не обойтись. И чем он приворожил тебя, вот что старику интересно! Ладно, не смущайся. Твой Эарт еще более наивен, чем ты. Била его жизнь, да, видно, не добила. Не тем местом он ее науку переваривал! Хотя песни творит — не наслушаешься. Спела бы лучше, чем со старым Менхэ спорить!

Девушка завозилась на козлах, слабо звякнула лютня, и песня, вырвавшись из клетки памяти, взлетела в поднебесье:

В зной и стужу, босые, убогие,Все идем, презирая усталость,Мы, седые Дорожные Боги,Мы — Упорство, Стремленье и Жалость.Вечной пылью покрытые тоги,Быль и небыль в дороге смешались…Мы — веселые Боги Дороги:Песня, Смех и Невинная Шалость.Пусть глумятся ханжи-недотроги,Пусть желают всех зол непоседам,Но седые Дорожные БогиОтведут от паломников беды,Проведут сквозь дворцы и острогиИ помогут разрушить твердыниВсех врагов Бесконечной Дороги:Лени, Злобы, Корысти, Гордыни…

Песня перетекала, перекатывалась, плыла. Лилась, медленно и тягуче, сворачивая водовороты, скрывая коварные омуты. Песня вплеталась в скрип колес. Песня убаюкивала. Король спал и видел во сне дорогу. Король шел по дороге и не знал, куда она приведет. Дорога была его Жизнью, а значит, неотвратимо вела к его Смерти.

Но в такой конец Пути верить не хотелось.

Проснулся король с веселым чувством голода. И понял, что проспал все на свете. Не было больше ни песни, ни скрипа колес, ни перестукивания копыт.

Была тишина.

Тишина конца пути, когда вещи распакованы и схлынула первая суматоха.

Легко вскочив на ноги, Денхольм выглянул из повозки, с любопытством оглядываясь, пытаясь высмотреть Масхея. И не узнал своей столицы.

Глава 3. ТРИ ДНЯ ОТСРОЧКИ

Он с удивлением смотрел на низкие покатые крыши, на потрескавшуюся от времени побелку каменных стен, на грязные, местами покрытые лужами мостовые. Прямо перед ним расползлось, надвигаясь на площадь многочисленными пристройками, здание ратуши, за пожухлыми грязно-синими стенами возвышался шпиль колокольни. На площади собиралась толпа, с надеждой на веселье поглядывавшая на балаганы.

Только теперь король заметил, что у лицедеев было две повозки — знак удачи, знак мастерства. Знак хороших денег. Та, из которой он вышел, была разрисована цветными кольцами, огромными бабочками и цветами. Вторая несла на себе Лики Трехголовой Богини Теллилай — покровительницы Танца, Музыки и Чеканного Слова Стиха.

Из здания ратуши выскочил довольный толстяк, радостно размахивающий свитком, украшенным солидным количеством печатей. Толпа ответила воодушевленным гулом, и Денхольм понял, что артисты получили «добро» мэра города. Города… А какого? Куда занесла его нелегкая судьба, глупая шутка ухмыльнувшегося времени?!

К толстяку подскочила тонкая и гибкая, как стебель вьюна, девушка, чмокнула его в щеку и закружилась по площади в немыслимом танце.

— Вечером, друзья мои, приходите вечером, — рассмеялся владелец балагана, отмахиваясь от танцующей шалуньи. — Вечером мы споем и сыграем все, что прикажет почтеннейшая публика. А сейчас мы должны отдохнуть с дороги и пообедать.