Божественная охота - Юлия Фирсанова

Бог боли ехал сквозь ночь. Мало кто рискнул бы встать на пути такого охотника. Если только по великой дурости или случайно. Но мало ли на свете идиотов? И богам ли не знать, как причудливо тасуется колода Случая.

В сумеречном лесу, освещаемом лишь светом громадной голубой луны и далекими зелеными огоньками звезд, справа от Энтиора, вслед за далеким уханьем совы, писком испуганных грызунов и сонным птичьим щебетом раздался близкий, вполне человеческий крик ужаса, потом послышались громкий треск ломающихся веток и нечленораздельные грубые проклятья.

– Пожалуйста, добрый рыцарь, во имя Света Сиалэн, помогите! – На тропинку, сильно прихрамывая, выскочила девушка с серебряной копной растрепанных волос, одетая лишь в тонкую, легкую, словно паутинка, тунику.

Разгоряченный Мрак взвился на дыбы и забил в воздухе копытами. Не выдержав таких акробатических упражнений, подпруга седла неожиданно лопнула и, чтобы не оказаться под копытами гигантского жеребца, Энтиор вынужденно слетел со спины коня. А девица, прежде чем снова трагически заломить руки, предусмотрительно спряталась за спину всадника и за круп его лошади.

Разозленный необходимостью вспоминать заклятие починки седла и мысленно уже отсчитывающий количество плетей нерадивым конюхам Энтиор сдавленно хмыкнул. Возмущение перемешалось в мужчине с изумлением – нахальство девки было вопиющим: его, бога-вампира, призывали помочь именем богини длинноухих. Впрочем, девица могла просто не узнать в ночном всаднике исконного врага своей расы. Клыки Энтиор не показывал, длинные волосы скрывали острые кончики ушей, а бирюзовые глаза отливали красным только тогда, когда того желал сам принц, бледность же кожи и тонкие черты лица еще ничего не доказывали.

Хромая эльфийка – на то, что незнакомка принадлежала именно к Дивному народу, явственно указывали и цвет ее волос, и разрез громадных зеленых глаз, и хрупкость фигуры, прекрасно обрисованной туникой, – умоляюще уставилась на молчаливого незнакомца в темном плаще и повторила свою просьбу, указывая куда-то в глубины леса. Оттуда по-прежнему доносился явственный треск, какой обычно производит ломящийся сквозь заросли человек или стадо кабанов-лунатиков. Но поскольку слышна была грязная ругань, а не хрюканье, и разило от приближающихся существ давно не мытым телом и прокисшим вином, а не щетиной и навозом, бог решил, что идут люди. Вернее, то отребье, которое почти утратило право называть себя людьми. Таковых чистоплотный и брезгливый Энтиор ненавидел куда больше эльфов, к которым испытывал обыкновенную расовую неприязнь. Поняв, что без устранения надоедливых тварей даже упряжи в лесу починить не удастся, принц процедил проклятье.

Надбавив мысленно конюхам и шорникам по десять плетей, Энтиор немного выждал, молча хлопнул Мрака по крупу, после чего конь замер как статуя; принц достал два ножа и, почти не глядя (ночное зрение и острый слух указали мишени безошибочно), метнул оружие куда-то в кусты у тропинки. Раздались два сдавленных всхлипа. Треск в той стороне на несколько мгновений усилился и внезапно стих, завершившись звуками падений. Вампир чуть качнул головой и повел руками, призывая свои клинки обратно. Словно послушные псы, ножи вернулись к владельцу. Эльфийка за спиной вампира беззвучно плакала от облегчения. Сжимая клинки в ладонях, бог подошел ближе к зарослям и дождался появления третьего и последнего преследователя. Взмахнул ножами крест-накрест и с легким удовлетворением полюбовался, как полетела отделенная от тела голова и упала в кусты, а безголовое тело, исторгнув мощный фонтан гнилой крови (блестящее темно-голубое серебро на сером фоне ночной листвы), нелепо размахивая руками и дрыгая ногами, упало на край тропы. Обтерев клинки о сравнительно чистый участок плаща трупа, Энтиор шепнул все-таки пришедшее на ум заклятие, соединившее лопнувший ремень, и вскочил в седло. Мрак, почуявший кровь, только раздувал ноздри. Юную эльфийку, оказавшуюся свидетельницей кровавой расправы с преследователями, совсем не романтично затошнило. Прикрыв рот ладошкой, она прыснула в кусты по соседству и рассталась с ужином. После очистительной процедуры девушка все-таки нашла в себе силы вернуться к спасителю.

– Благодарю вас, ночной рыцарь! Из мрака ночи возникли вы, одетый во мрак, но принесли свет в мою жизнь, не дав прежде времени угаснуть огню Творца! Молю, ответьте же, за кого мне вознести хвалебную молитву Сиалэн? – зазвенел голос эльфийки, едва та справилась с подступившей к горлу тошнотой.

– За конюхов, – обронил Энтиор и пришпорил Мрака.

– За конюхов? – в недоумении переспросила опустевшую тропу девушка, так и не понявшая, кем был ее герой. – Но почему?

Ответа, разумеется, ей никто не дал… Энтиор уже скакал дальше. Слишком худа и немощна была эльфийка, чтобы вампир пожелал вкусить ее крови после расправы с людьми. Принц мчался сквозь ночь, и Силы Случая смеялись за его спиной.

Охотник неумолимо приближался к жертве. Очень скоро миры перестали сменять друг друга чередой сумрачных видений, и бог въехал в конкретный поздний вечер конкретного мира.

Большой город, не удосужившийся окружить себя охранными стенами, раскинулся на холмах с привольем пьяного путника, каковому нипочем грабители и хищные звери. Он все еще сиял отдельными светлячками веселых домов, таверн и богатых особняков, в которых далеко за полночь продолжались пышные балы.

Но Энтиор въехал в город со стороны самых нищих окраин. Там если и теплились еще огоньки, то из-под плотно прикрытых стареньких ставен, или, наоборот, пылали безнадежно-дерзким костерком, разложенным в развалинах, а то и прямо на мостовой, утоптанной сухим летом до состояния камня и превращающейся в непролазное болото в сезон дождей. Издалека трущобы казались вымершими на ночь, однако стоило только всаднику выехать на широкую площадку, формально считавшуюся началом города, как к нему тут же устремились – кто бегом, а кто ковыляя – исхудавшие нищие с протянутыми для подаяния руками, раздались причитания и просьбы о милостыни.

Принц дал себе труд придержать коня, разгоряченного скачкой по вольным просторам, только для того, чтобы выбрать направление движения. Он никогда не подавал денег голытьбе. Мужчина лишь вскинул голову и, брезгливо поморщившись от нестерпимой вони немытых, больных тел, процедил:

– Прочь с дороги, быдло!

Сила голоса бога хлестнула души городского отребья безжалостным кнутом, его воле невозможно было не повиноваться. Убогие нищие в жуткой панике со всех ног прыснули во все стороны, забились в щели, из которых выползли в надежде на случайную поживу, прикрыли лица руками, съежились комочками, пытаясь скрыться от страшного голоса. Они царапали себя грязными ногтями, стараясь изгнать зловещие звуки из головы и забыть, избавить память от кошмара более страшного, нежели их безнадежная жизнь.