Хозяйка Мельцер-хауса - Анне Якобс

– Хотя, как лев, он не рычит, – пошутил Пауль и снова потянулся к Мари. Однако Мари отстранилась от него и поднялась с постели.

– Пойду посмотрю… Я сейчас…

– Да, конечно.

И она ушла, удивительно легко ступая босыми ногами, закрыла за собой дверь, не желая никак мешать ему. В то время как он мечтал только об одном – побыть с ней рядом.

Какое-то время он сидел в постели и ждал. Из соседней комнаты по-прежнему доносились звуки, похожие на тихое попискивание, значит, все старания матери оказались безуспешными. В конце концов он поднялся с постели, тяжело вздохнув, сходил в ванную комнату, надел пижаму и, исполненный надежд, вернулся в спальню. Супружеское ложе было пусто.

– Мари?

Ответа не последовало. Он нетерпеливо нажал на ручку двери соседней комнаты и как можно тише открыл ее. Он увидел Мари, свою любимую, замечательную, сильную Мари – она сидела на стуле, обнажив правую грудь, и усердно пытаясь вставить розовый сосок в раскрытый голодный рот крошки в голубом чепчике.

– Думаю, он страшно голоден, – огорченно сказала она, – Но я не знаю, как заставить его сосать.

Пауль смотрел на ее старания со смешанными чувствами. Конечно, он был так счастлив, что у него есть сын. И дочь, которая вела себя умнее брата: она лежала в своей колыбельке, сытая и довольная, и уже дремала. Но сейчас на него нахлынуло какое-то непонятное новое чувство – теперь он должен был делить обожаемое им тело Мари, ее прекрасную грудь с тем, кого он произвел на свет. К этому надо сначала привыкнуть. Особенно когда остаются считаные часы наедине с любимой.

– А почему Августа не может покормить его своей грудью? Ведь кормит же она своего младенца.

Мари расстроилась: маленький Лео не хотел брать грудь. Он отчаянно орал, прося есть, но не знал, как это делается. И она ответила, ничуть не сдерживая себя.

– И ты думаешь, что я позволю Августе кормить грудью моих детей? Но это мое дело, Пауль. И мама должна это понять.

Он промолчал, хотя был совсем другого мнения. Как жаль, что этот единственный их совместный вечер проходил совсем не так, как он представлял раньше. Мари редко вела себя так отстраненно, хотя сейчас это было так понятно. Трудные роды, повестка, а теперь еще и тревога за малыша. Решив запастись терпением, Пауль вернулся в супружескую постель. Замерзнув, он свернулся под пуховым одеялом. В комнате было холодно: она отапливалась не напрямую, а только через печную трубу красного салона, расположенного внизу, под спальней.

«Ну какой же я неженка, – подумал он. – Ведь совсем скоро у меня не будет ни пухового одеяла, ни теплого камина. А в землянках и окопах в лучшем случае ждет соломенная подстилка. Если вообще не придется спать на голой земле».

– Нет, так не пойдет, милостивая госпожа, – сказала Августа, подойдя к Мари. – Вы должны крепко взять в руку сосок и воткнуть его в рот. Вот так! Чтобы мальчуган почувствовал вкус того, что течет ему в рот. Ну посмотрите. Вот теперь он схватил сосок, ах ты, маленький шалунишка…

«Ну, слава богу», – подумал Пауль с облегчением, хотя ему было малоприятно слушать женские разговоры. Наверное, Мари все-таки больно, когда малыш хватает ее за нежную грудь? Но что делать, теперь ему как отцу многому придется научиться. Если бы только на это было отпущено время. Он взял с ночного столика свои наручные часы. Время подходило к десяти. А в шесть уже надо вставать. Около семи выйти из дома. Отец обещал довести его на машине до места сбора, но он отказался. Он выглядел бы глупо перед своими товарищами, если бы те увидели его выходящим из авто, как это принято у богатых господ. Он хотел нести свою службу отечеству наравне со всеми.

Мари вернулась в спальню уже в явно приподнятом настроении. Она попросила прощения за свой резкий ответ и, прижавшись к нему, стала гладить его по щекам, по затылку…

– Ты такой родной, – бормотала она. – Не хочу думать о том, что теперь я буду без тебя. Ночью я буду ощущать тебя. Даже если ты будешь за сотни верст, я буду чувствовать твое тело и слышать твой голос…

Он был глубоко тронут. Все хорошо, малыш взял грудь, да и вообще, он подрастет. Мари будет ждать его. И конечно же Клаус фон Хагеманн был прав: победа не за горами, через пару месяцев все закончится. Мари осторожно гладила руками его тело, он растворялся в прикосновениях, которые возбуждали и помогали освободиться от мрачных мыслей. Она была такой чувственной, его любимая жена. Уже во время беременности она делала такие вещи, о которых прилюдно никто никогда не говорит. Они оба беспокоились о том, чтобы не повредить ребенку, когда сливались в одно целое так же, как это делали раньше.

– Мари, Мари… – бормотал он, сгорая от желания.

Она прислушалась. За стенкой опять послышался этот тоненький голосочек.

– Ну что опять случилось?

– Сейчас… сейчас…

Ее словно ветром сдуло с постели. Она скрылась в соседней комнате, и длилось это бесконечно долго. Очевидно, маленький Лео теперь понял, откуда текло молоко, и не удовольствовался одной порцией. Пауль повернулся на спину, пытаясь побороть злость к своему собственному сыну, поднявшуюся внутри него.

Когда Мари вернулась, его пыл уже угас. Они держали друг друга за руки и разговаривали. О том, что она должна поддержать отца, что производство бумажного волокна – это спасение фабрики и что она должна убедить в этом Иоганна Мельцера, ведь он больше никого не слушает. А Мари просила его никогда не разыгрывать из себя героя, но и не быть трусом. Ему следовало разумно придерживаться середины. И он, улыбаясь, дал ей это обещание. Еще трижды за ночь ее будил жалобный голосочек, в конце концов ей пришлось подняться с постели. Паулю показалось, что сын теперь стал кричать громче и сильнее. На это Мари сказала, что теперь и сестричка возжелала свою долю.

В последний час они спали, прижавшись щеками друг к другу, держась за руки, и видели один и тот же сон. Пронзительный звон будильника вырвал их из из этого состояния, вернув в действительность, которая в холоде раннего утра показалась им неприкрыто грубой. Расставание. Нужда. Возможно, и смерть.

– Полежи еще, любимая, – прошептал Пауль. – Как я не хочу расставаться с тобой в передней или прямо у порога.

В комнате было еще темно, и они не видели друг друга, когда обменялись последним поцелуем. Он был соленым от их слез.

4

– Русские – да они живут, как дикие звери, – говорила Августа. – И спят в одной постели со своими танцующими медведями.

Тяжеленным утюгом она водила по белой льняной