Опасная профессия - Кирилл Николаевич Берендеев

Лидка, – он ее именно так называл, имя постоянно заставляло неприятно ежиться, – что моя так заблажила, что к этому уродцу ушла? Да не смеши, Антонов.

Женька вдруг стал обращаться прямо к следователю, видимо, вдруг приняв его за меня. Я понял, что пора сворачиваться. Тем более, фамилия знакомая, в прокуратуре только один такой. Завтра расспрошу подробности. Да и Женька все подписал, теперь я официально представитель его интересов. Он прав, последнее время мне не слишком удавалась эта роль. Выучился я на следователя, но особо далеко не продвинулся, да и с деньгами негусто выходило, после переквалифицировался в адвокаты, благо, место хлебное, платят посуточно, да еще и за каждое дело, а их у государственного защитника всегда в избытке. Выходило вполне прилично, вне зависимости от того, сколько дел выиграл, сколько проиграл. Вот в адвокаты и перлись все, кому не лень. Менты, следователи, прокуроры, юристы, судьи, все подряд. Такая синекура перед пенсией. Можно изображать активность, ворошить бумаги, прекрасно понимая, что от тебя ничего не зависит.

А последнее время, лет десять, точно, до меня и самого стало доходить, насколько я похож на мебель. Прежде работал лицом, пламенел речами, выделывался перед судьей. После нового корпуса постановлений, наконец, стух окончательно, пустив все на самотек. Десять процентов выигранных дел, это как у всех по стране, клиническая картина. Суд всегда берет сторону прокурора. Можно сколько угодно биться об лед.

Странно только, что пошел в частники, прекрасно зная сам процесс. Неужто думал, будто за деньги действительно можно что-то изменить? Вряд ли. Что же тогда?

До сих пор не ответил на собственный импульс.

Я склонился к Коробанову, вид у него стал немного блажной, видимо, как и я, не любил много пить, но иногда требовалось всадить в себя побольше. Хотя по Женьке не скажешь, что он сильно горюет, вот только третьего дня как его супругу нашли в объятиях мертвого любовника, а он…

Или мне так кажется? За двадцать лет можно не просто привыкнуть, но и напрочь забыть о прежних чувствах. Если не сменить на противоположные. У меня это выходило куда быстрее, я дважды портил паспорт никчемными записям из загса. Разводился еще скорее. А спроси, зачем вообще шел? – не отвечу. Как по присказке, чтоб стакан воды было, кому поднести.

– Если не против, я гляну на Лидины вещи.

Коробанов кивнул. Помолчав, прибавил:

– Если что надо, спрашивай. Портвейн включен в стоимость.

Не понял, к чему он это сказал. Но руки вздрогнули, когда открыл шкаф, стал смотреть сумочку. Едва не уронил на пол. Понятия не имел, что собирался найти, просто прикасался к жизни, которую не смог разделить.

Когда я прибежал к ней, подняв с постели, с рассказом о своем сне, все казалось иначе. Наше будущее, планы, мечты, устремления. Все казалось возможным. Пусть моя ненаглядная сумасбродка ничего не планировала больше, чем на несколько часов вперед, для всего остального был я, напоминавший о планах, встречах, звонках. Конечно, Лида была против, когда я отправился в школу милиции, для чего это мне жизнь портить, так она говорила. Я понимал, но пытался объяснить. Нет про войну она поняла, но на мои последующие планы в роли следователя смотрела с опаской. Я уже тогда, уйдя с последнего курса и примерив на себе погоны, вдруг решительно переменил намерения, все прежнее казалось несбыточным и несуразным, мне казалось, я рассуждал и правильно и, как бы поточнее выразиться, как состоявшийся мужчина, наверное. В двадцать-то лет, не имея никакого опыта, смешно, конечно. Но тогда казалось, именно так должен поступать.

Вряд ли поэтому она ушла к Женьке. Вот сейчас выяснить это мне и доведется. Еще и поэтому я столь отчаянно перерывал ее сумочку, просматривал ее карточки. Пытался подобрать ключики к той стороне ее натуры, которую не сумел понять двадцать лет назад.

За полтора часа выяснил главное – ей нравилось быть с Коробановым. Лида сохранила все его письма, открытки, даже просто писульки на клочках бумаги, что он вкладывал в подарки. И сами подарки тоже – пустые склянки из-под духов занимали отдельную полку в шкафчике. Женька кивнул на них, усмехнувшись, пробормотал что-то невнятное об овечьей натуре супруги.

– Вот такая жизнь, – добавил он. – Я ей духи, она мне бритвы. И скажи, что у тебя иначе.

Он попытался найти «Опиум», который подарил на прошлый и позапрошлый дни рождения, безуспешно. Извинился, что слишком много принял на грудь, в другой раз когда-нибудь.

– Там еще кофточка от Труссарди была, мы когда в Ницце отлыхали…

Нашел, нераспакованную, немного успокоился и задремал на кушетке. А я все продолжал копаться.

Наконец, добрался до ноутбука, затребовавшего пароль. Женька неохотно очнулся, ввел со второй попытки, по памяти подобрав нужный. Я отстал от него, занявшись изучением.

Ничего не нашел. Не очень рассчитывал, после слов Коробанова о Харитоне, найти что-то стоящее, лишь несколько десятков писем, но кроме «привет» и «пока» ничего предосудительного, только рабочие моменты. Стал просматривать работы Лиды для разных издательств, преимущественно местной «Аленушки», специализирующейся на детских книгах. Тут обложки для томов Бианки, Крапивина, Шарова, Афанасьева, еще нескольких современных авторов, мне незнакомых. Отдельная папка с архивами договоров. Счет за поставку, счет-фактура, оферта, несколько ваучеров, расписки, переводы.

Не сразу понял, что имя поменялось. Не Лидия Коробанова, а Евгений Коробанов. Вгляделся пристально и невольно присвистнул – это схема получения Женькиной компанией безграничного доверия у бывшего мэра. Вот те раз! Но зачем это Лиде?

Архивы она получила от Харитона, по автоматически создаваемому названию понятно. Вернулся к их переписке, но потом понял, что ищу не там, адрес отправителя другой. В закладках у Лиды его нет, значит, искать придется у самого Харитона. Если получится, конечно.

Вот теперь черт поймет, как в действительности дело произошло.

На пути домой успел перекинуться парой слов с дочерьми Лиды. И хотелось и не хотелось этого разговора – поначалу не знал, как к ним подступиться, памятуя о самоубийстве матери, но возле лифта они мена нагнали.

Обе отправлялись на встречу с парнями старшей, в клуб. Странно, что они, несмотря на разницу в возрасте, оставались дружны и активно делились секретами – по крайней мере, со мной.

Неловкая пауза при встрече продлилась недолго, в ответ на мой вопрос, обе заговорили чуть не хором, пытаясь вспомнить, что было с матерью (они именно так ее называли) за день-два до самоубийства. Не нашли ничего необычного, а потому просто пересказали обычный ее день, насколько удалось вспомнить.

Поблагодарив, расстался, а вернувшись, долго приходил в себя – всякое воспоминание о визите к Коробановым наждаком царапало разум. Немного успокоился и, забыв поесть, отправился спать – провалился тотчас в беспамятный сон.

Наутро отправился искать следователя.

Антонов нашелся быстро, в кафе, где традиционно перекусывал в середине напряженного рабочего дня. Поприветствовал меня, немного удивившись визиту, отвык за последние год-два.

– Чем обязан? – поинтересовался, не отрываясь от сосисок с капустой. Я изложил свою новую позицию представителя Коробанова, попросив разрешения взглянуть на вещдоки – тишком, по старому знакомству.

– Что за ерунда! – фыркнул Антонов, едва не подавившись. – Дело пустышное, чистой воды самоубийство. Что тут еще решать можно? – он помолчал, глядя на меня, и прибавил: – А-а, ты хочешь клиента на деньги развести. Все понятно. Да, у меня еще лежит мобильник Харитона, можешь глянуть. Или клиент требует доказательств измены? Так дома, небось, завал. Или мало?

Он был прав, дома не хватало. Лида очень хорошо знала благоверного, чтоб ничего не хранить в четырех стенах, вся надежда на мобильник Харитона. Ему вроде скрывать не от кого. На всякий случай, спросил о родственниках знакомого Лиды – даже в мыслях не смог назвать его любовником или партнером. Антонов пожал плечами:

– Как перст. Из детдома, так что тело пойдет на усмотрение государства, – жестко усмехнувшись, произнес следователь. Я поморщился.

– Говоришь, как будто…

– А что, нет? Да и не твой он клиент.

– Что ты о нем насобирал?