«Сокол-1» - Владимир Дмитриевич Лавриненков

Только как же прыгать — внизу вражеская территория! Нет, этот номер не пройдет. Попробовал рули высоты, поворота — действуют. Что ж, обойдемся как-нибудь без элеронов.

И Лев с трудом «поковылял» домой. Когда самолет «зарывался» в крен, выводил его рулем поворота. Конечно, об изяществе пилотирования здесь говорить не приходилось. Да и посадку на поврежденном самолете в конечном итоге произвел с серией «козлов».

Такого с ним никогда не бывало. Вот почему Девотченко, находившийся на старте, сразу распорядился:

— Шестаков ранен! — Быстро к нему машину «скорой помощи»!

Никакой помощи, конечно, не потребовалось. Улыбающийся Лев взглядом нашел в гурьбе прибежавших летчиков Костю Доброницкого, весело крикнул ему:

— А вот обошлось и без парашюта. Назло тебе!

Что значило это «обошлось и без парашюта» — все поняли, осмотрев самолет. Он был почти без обшивки, беспомощно болтались элероны: старик-«ишачок» не выдержал чрезмерных перегрузок.

— Ну, что будешь теперь делать? — спросил Девотченко. — Ведь ни одной запасной машины нет.

— Отремонтируем, — с готовностью отозвался техник Хозе, — будет летать как новый!

— Ну, что ж, приступайте.

Два дня Шестаков, Хозе, помогавшие им механики приводили машину, как говорил все тот же Костя, в «чувство». Под конец Шестаков раздобыл где-то небольшую кисточку, баночку краски и собственноручно нарисовал на борту истребителя золотистого сокола.

Птица получилась у него что надо — стремительная, красивая. Ба! Оказывается, Лев еще и художник! Но зачем он это сделал?

— У них змея, а у нас — сокол. Пусть знают, с кем имеют дело! — пояснил Шестаков товарищам.

Идея всем понравилась, но больше никто не умел рисовать, а у Шестакова своих дел по горло…

В конце Теруэльской операции произошли некоторые события, прямым образом коснувшиеся Шестакова.

В госпитале оказался Александр Гусев. Его ранило в воздушном бою, в полубессознательном состоянии он привел машину на аэродром, посадил ее, не помня себя. Очнулся уже на госпитальной койке. Командование группой истребителей И-16 было возложено на Ивана Девотченко. Шестаков, как командир первого звена, стал заместителем нового комэска — Ларионова.

Суровые боевые будни… Враг напирал. Республиканцам все труднее было сдерживать его натиск. Туговато приходилось и нашим летчикам. Однако никто не вешал носа. Как всегда, помогала ребятам бодрость духа неутомимого Шестакова. Пройдет, бывало, перед строем усталых, осунувшихся летчиков, окинет всех искрящимся взглядом, скажет весело:

— Братцы, больше жизни, больше мужества. Родина не забудет лучших своих сыновей! — и смотришь, все заулыбались, оттаяли сердцем и душой, уже совсем по-другому воспринимают новую боевую задачу.

А Родина между тем действительно не забывала о своих сыновьях, сражающихся за правое дело на Пиренейском полуострове. В один из дней пришла весть о награждении многих летчиков орденами Красного Знамени. Среди них были Гусев, Девотченко, Доброницкий, Шестаков и другие.

Лев тут же заторопился в госпиталь. Радостную весть нужно было немедленно сообщить Косте, недавно подбитому в жестоком бою, Александру Ивановичу — она будет для них самым лучшим лекарством.

Отправился в Валенсию на легковой машине. Пока хлопцы возле госпиталя отряхивались от пыли, затягивались сигаретами, некурящий Шестаков буквально ворвался в палату, засыпал Гусева и Доброницкого цветами, апельсинами, шоколадом, а потом после взаимных объятий, встав по стойке «смирно», торжественно произнес:

— Поздравляю вас, Александр Иванович, и тебя, Костя, с высокой правительственной наградой — орденами Красного Знамени!

Он первым привез им радостную весть. Это было видно по их вытянувшимся от удивления, посвежевшим в госпитале лицам.

— Неужели это правда? — непроизвольно вырвалось у Кости.

— Чистейшая… Вот и хлопцы подтвердят, — показал на ввалившуюся в палату с огромными букетами в руках компанию. — Да разве с такими вещами шутят?

— Ну, спасибо, Лев, за хорошее известие. А тебя наградили?

— Конечно, и меня, и многих других.

— Тебя с особым удовольствием поздравляю, Лев. Ты это особенно заслужил, молодчина!

— Спасибо, Александр Иванович. Всем, что мною сделано, я обязан Девотченко и вам. У вас обоих учился.

— Хорошо, что ты так думаешь, мне приятно это слышать, — поблагодарил Гусев. — Только знай, Лева, ты и сам не лыком шит.

— Конечно, не лыком, — с лукавинкой в голосе отозвался Лев, — на донецком угле замешан, авиационным бензином пропитан, испанскими мандаринами вскормлен — и тут же в подтверждение своего «тезиса», под дружный смех летчиков, крепкими зубами впился в сочный, золотистый плод…

Вскоре после этого посещения Александр Гусев вышел из госпиталя, позвонил в штаб ВВС, оттуда сказали, чтобы он прибыл на прием к генералу Сиснеросу.

Что случилось? Сиснерос приглашал к себе Гусева редко, когда в том действительно была острая необходимость.

Все стало ясно с первой минуты разговора.

— Принимайте командование группой И-16. Девотченко не оправдал надежд, — сказал генерал без обиняков и как будто обухом ударил Гусева по голове. «Девотченко не оправдал надежд? Да быть такого не может!» Но не станешь же спорить с командующим ВВС республики, не будешь и расспрашивать у него, что случилось. Дан приказ, его нужно выполнять.

Уже среди своих летчиков Александр Иванович узнал, что произошло с Девотченко. Тремя эскадрильями он должен был прикрывать скоростные бомбардировщики СБ, имевшие крайне ответственную задачу: нанести удар по скоплению танков противника на подступах к Теруэлю.

Уже подходили к цели, когда Девотченко увидел вражеские бомбардировщики, следовавшие к городу. Не выдержало сердце бойца, двумя эскадрильями он набросился на них, разогнал, заставил повернуть обратно, двух сбил. Но в это же время и на наших СБ навалились «мессершмитты». Оставшаяся эскадрилья прикрытия, возглавляемая Платоном Смоляковым, отбивалась изо всех сил, но фашистов-то раз в пять было больше.

В конце концов СБ сделали свое дело, правда, два из них не вернулись, экипаж третьего спасся на парашютах. Все истребители Смолякова получили повреждения, да и он сам еле дотянул до аэродрома.

Вот к чему привела совершенно несвойственная Девотченко горячность. Откуда она у него взялась? Нервы сдают? Что ж, и это вполне возможно. Но все равно, такое не прощается. Девотченко вернулся в свою эскадрилью. Случившееся с ним осмысливалось каждым на свой лад. Одни считали, что с командиром поступили несправедливо. Другие высказывались в том духе, что все правильно, но можно было обойтись помягче. Шестаков, высоко ценивший Девотченко, вообще не знал, что и думать по этому поводу.

Все проходили боевую школу, все здесь случалось впервые, и, конечно, каждый раз нужно было извлекать единственно правильные уроки, которые пригодились бы всем в будущем.

Девотченко понял это, собрал эскадрилью, по косточкам разобрал тот злополучный полет, подчеркнул: приказ — закон, никакие отступления от него недопустимы.

Приказ — закон… Шестаков впервые по-настоящему почувствовал, как слова эти наполнились для него осязаемой плотью. До сих пор он, хоть и следовал их железной логике, не