Маски. Незримые узы - Фреда Брайт

— И…? — выдохнула Аликс.

— О Боже! — Ким расплакалась. — Это было ужасно! Чудовищно! Я никогда не видела ничего похожего, даже в фильмах ужасов… Ее лицо напоминает кусок сырого мяса. Котлету. Если бы что-нибудь подобное случилось со мной, мне бы тоже захотелось умереть.

Они наблюдали с лестницы, как Питер, нежно полуобняв женщину, что-то говорит ей, успокаивая, утешая, точно убаюкивает ребенка. Потом появились санитары и уложили ее на носилки.

— Нам пора идти, — сказала Аликс.

Ким, с платья которой все еще стекали капли воды, подобрала свои туфли, и обе девушки стали подниматься по ступенькам. Через несколько мгновений их догнал уже спокойный, как обычно, доктор Мэйнвэринг.

— Вы очень смелая девушка, — сказал он Ким. — А вы, Аликс, поступили правильно, быстро прибежав за помощью.

— Мне нужно было бы сделать больше, — ответила Аликс. — Мне нужно было прыгнуть вслед за Ким и помочь ей. Но дело в том, что… о Боже! Я чувствую себя такой идиоткой! Видите ли, я не умею плавать…

— И поэтому вы послушались голоса разума, а не эмоций, — улыбнулся Питер. — Это тоже неплохо. Вы обе можете гордиться собой. А теперь я хотел бы попросить вас кое о чем, что может оказаться потруднее спасения чьей-то жизни. Я хочу попросить вас не говорить никому ни слова о том, что произошло сегодня вечером. Даже вашей матушке, Ким. Бедняжка, которую вы только что спасли, и так уже достаточно настрадалась. Будет милосердно не подвергать ее еще одному унижению. Могу я положиться на вашу сдержанность? — голос его предательски дрогнул.

— Разумеется, — ответила Аликс.

— Клянусь! — Ким подняла вверх два прижатых друг к другу пальца.

Через полчаса они сидели, уютно устроившись, в спальне Аликс. Ким приняла душ, и теперь на ней был купальный халат подруги, волосы замотаны полотенцем, а ее платье сушилось на балконе. Доктор Мэйнвэринг позаботился о том, чтобы им принесли горячее какао.

— Черт знает что! — проговорила Ким в промежутке между глотками обжигающего напитка. — Трижды черт знает что! Когда моя мамуля заявила, что это будет запоминающийся вечер, она даже не подозревала, насколько права окажется!

Аликс невольно рассмеялась:

— Великолепный финал твоего пребывания здесь, мисс Маленькая русалочка! — И снова к ней вернулось грустное настроение. — Знаешь, Ким, говорят, что если спасешь кому-нибудь жизнь, будешь связана с ним навсегда. Незримыми узами.

— Навсегда… — Ким поежилась. — Нет, все это глупость! Безумие. Как я могу быть навсегда связана с той, чьего имени даже не знаю?

Бостон

Октябрьским днем, на втором году обучения на юридическом факультете, произошло событие, которое разрушило прежний уклад жизни Аликс Брайден.

Проведя этот день в суде, знакомясь с процедурой судебных заседаний, она вышла на Гавернмент-сквер и оказалась в гуще антивоенного митинга.

У подножия здания было наспех сооружено подобие трибуны. На ней возвышался мускулистый молодой человек, назвавшийся Сэмом-Хьюстоном Мэттьюзом и сообщивший, что именно здесь развернулся «театр военных действий второй американской революции».

Несмотря на осеннюю прохладу, он был одет только в простую легкую хлопчатобумажную рубашку и джинсы, как бы демонстрируя, что его согревает внутренняя энергия.

В другой ситуации Аликс просто прошла бы мимо — подобные митинги были обычным явлением, но сама постановка действа заинтриговала ее: организовав акцию протеста на ступенях здания суда, парень замахнулся на общественные устои.

Он обладал полемическим даром, которому могли бы позавидовать адвокаты высшего класса, и густым баритоном, становящимся поочередно язвительным, уничтожающим, вкрадчивым, возбуждающим.

— Остановите войну во Вьетнаме! — призывал он. — Перенесите ее туда, где ей настоящее место, — на улицы, в суды, в ваши сердца!

Аликс протиснулась поближе, движимая противоречивыми чувствами, потому что оратор говорил вещи, в которых она не решалась признаться самой себе: эта война была жестокой и бессмысленной. Для дочери Льюиса Брайдена подобные мысли посчитались бы ересью, и лучше было бы на них не зацикливаться.

И все же выступающий приковывал к себе внимание. Очень быстро и доходчиво он обрисовал суть американской политики, подверг ее осмеянию и доказал, что ей самое место на свалке истории. К тому моменту и Аликс, и вся толпа уже смотрели ему в рот как зачарованные.

Внезапно он остановился, улыбнулся победоносной, обращенной ко всем улыбкой и принялся ритмично скандировать:

— «К черту, нет!» — наш ответ!

Широко размахивая в такт руками, он словно дирижировал присоединяющимися к нему голосами.

Как загипнотизированная, Аликс тоже произносила за ним, видимо, только что родившийся лозунг.

— Пусть они услышат вас! — засмеялся он, кивая головой в сторону здания суда. — «К черту, нет!» — наш ответ!

Подняв кверху руки, он начал размеренно и негромко, но постепенно голос его креп, словно он черпал силы в криках толпы, пока, как показалось, не завибрировали даже булыжники, которыми была вымощена площадь.

Позже Аликс узнала, что этот эффект достигается автоматически. Но тогда, выкрикивая вместе со всеми хриплым голосом так понравившийся лозунг, она полностью относила магию происходившего на счет заводилы на трибуне. Она была им совершенно очарована.

Сэм Мэттьюз буквально излучал сексуальную энергию. Его тело словно рвалось на свободу из оков одежды: крепкие бедра, мускулистые икры, мужское естество — все подчеркивалось тесно облегающими джинсами. А сжатый кулак мог бы быть вылеплен самим Роденом.

В своих мечтах и снах Аликс уже знала это тело. Оно сливалось с ее собственным бессчетное число раз, овладевало им сотней способов… Только тогда Он не имел лица. Она осторожно продвинулась в первые ряды. Ее плоть буквально пела от восторга.

Вблизи внешняя привлекательность трибуна куда-то испарилась. Ничего общего с кинозвездой, героем ее девичьих грез: грубо высеченные черты лица, широкие скулы, неухоженная кожа в оспинах… Высокий лоб полузакрыт густыми прядями черных кудрявых волос. Что касается волос, то впоследствии он утверждал, что это, якобы, наследство бабушки-индеанки, но Аликс так никогда и не узнала, правду ли он говорил, потому что Сэм был по необходимости фантазером, и легенда об «индейской крови» могла возникнуть для отражения возможных нападок. Например, когда Мэттьюзу язвительно замечали, что если уж ему так не нравится Америка, то пусть убирается туда, откуда пришел, он мог ответить: «Я коренной американец, парень. Это ты пришел на мою землю!»