Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ) - Ольга Михайлова

   Jeder Tag war ein Fest,

   Und was jetzt? Pest, die Pest!

   Nur ein groß' Leichenfest,

   Das ist der Rest.

   Augustin, Augustin,

   Leg' nur ins Grab dich hin!

   Oh, du lieber Augustin,

   Alles ist hin!

   Не закрыв крышку часов, напрочь забыв об Одинцовой, Арсений Вениаминович нервно рванулся к выходу, захлопнул дверь, дважды провернул ключ в замке и побежал вниз по лестнице, перескакивая через две ступени.

   Истопник был внизу, Корвин-Коссаковский всунул ему в руки ключи, пробормотал что-то неразборчивое и выскочил из парадного. Приходить в себя стал уже в экипаже, отдышался, утёр пот с висков, смирил дыхание. Теперь ему стало стыдно за свое малодушие. Он пытался успокоить себя тем, что ничто не страшно только дураку, но по-прежнему испытывал в душе отвращение к себе. Трусливое ничтожество, чего он перепугался? От мерзостного ощущения собственной трусости хотелось напиться. Однако добравшись домой, уединился в спальне и снова задумался. Чем можно было объяснить карты на столе? Тем, что бывший квартирант, пока не истёк срок аренды, пускал в квартиру друзей. Но если они играли в гостиной, почему не убрали фишки, не сложили колоды, а главное-то - почему не забрали деньги? Насколько успел заметить Корвин-Коссаковский, там было две-три тысячи. Но это, как он помнил, все-таки не столько испугало, сколько удивило и чуть насторожило его. Испугался же он, когда увидел часы на комоде. Его поразило именно то, что они появились невесть откуда в пустой квартире. Он, войдя, не запер дверь, но полагать, чтобы кто-то за его спиной, пока сам он был в гостиной, открыл дверь, положил на бюро часы - баснословной цены! - и исчез, не удивившись открытой двери и никого не окликнув? Нелепица.

   Значит, часы лежали на комоде, когда он вошел.

   Вот тут и начиналась чертовщина. Часов там не было. Арсений твердо помнил и готов был подтвердить под присягой, что на комоде ничего не было. Не было, господа. Крышка комода была перед зеркалом, войдя, он осмотрелся, отметил дороговизну мебели, оглядел комод и вешалку. Не было там ничего, не мог он не заметить переливов камней и пламенеющий на хвосте скорпиона рубин, ведь после именно вспышкой бриллиантов в полумраке он и был испуган.

   Тут Корвин-Коссаковский и вовсе помрачнел, встал с кровати и наполнил бокал коньяком.

   Бартенев рассказал, что призрак из могилы вынимал из жилетного кармана часы - блеснувшие чем-то алым, и сказал, что они были со змеей и пели старинный немецкий гавот. Немецкий гавот... Хвост скорпиона на часах был длинен и загибался вверх... Не показался ли другу этот хвост скорпиона змеей? Неужто это те самые часы, Господи? Арсений содрогнулся. Нет, бред, чертовщина.

   Корвин-Коссаковский дал себе слово заехать завтра к другу в Михайловскую академию, а пока почувствовал, что силы - душевные и физические - покидают его. Он залпом выпил несколько глотков коньяка и отвалился на подушку.

   Он уже засыпал, но тут в полном безмолвии вдруг услышал рядом с собой движение, словно кто-то тихо подкрадывался к нему, и увидел старуху Перфильеву: с мертвыми черными глазами, согнув крючковатые пальцы, дыша трупным смрадом, она тянулась к нему. Ужас подкинул Арсения над постелью, он вскочил и сел, вцепившись в одеяло. Перед глазами плыл густой туман да жуткое лицо мертвой старухи.

   В спальне никого не было. Арсений торопливо поцеловал нательный крест и забормотал: "Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога..." В глазах просветлело.

   Сердце забилось спокойно и ровно, он снова откинулся на подушку и вскоре уснул, теперь без миражей и призраков.

   Глава 5. Новый визит на чёртову квартиру.

   "Если Бог за нас, то кто против нас?"

   апостол Павел

   Служебные дела поглотили все утро, но Арсений Вениаминович ни на минуту не забывал о вчерашнем. Выбраться к Бартеневу смог ближе к обеду и, по счастью, застал Порфирия Дормидонтовича как раз в перерыве лекций. Тот поднялся навстречу другу, выглядел тоже сумрачным и обеспокоенным.

   -Стряслось что, Арсений? На тебе лица нет...

   Корвин-Коссаковский заверил друга, что лицо на нём есть и с ним всё в порядке, потом уведомил, что к шести вечера в пятницу ждёт его у себя - от него они поедут к графине Нирод. Наконец, помолчав, неохотно рассказал о своих поисках и о визите в дом к тетке покойника. Не скрыл и страха, охватившего его, когда увидел деньги и карты на столе и часы на комоде, которых минуту назад там не было.

   -Я думал, - он поморщился, - что я посмелее. Ну да, ладно.

   -Чертовщина это, - с армейской прямотой рубанул Бартенев, - чтобы наверху в пустой квартире валялись тысячи и бриллианты, а внизу у привратника ключ... Такого не бывает. Давно бы всё подчищено было.

   Корвин-Коссаковский не возразил, но спросил:

   -Ты сказал, Порфиша, часы те, у покойника, немецкий гавот играли. Не помнишь, какой?

   -Помню, - Порфирий был тверд, - тот самый, что и часы нашего математика пели, покойника Евграфа Шиловского. Песенка про прошедшую любовь, что ли... Всё, мол, прошло. - Сам он петь не хотел, ибо знал, что в его исполнении никто напева не узнает.

   Арсений, вспомнив, что петь друг подлинно не умел, а в немецком был сведущ больше, чем в латыни, но хуже, чем во французском, напел приятелю припев про Августина.

   -Она?

   Порфирий кивнул. Она самая-с. Корвин-Коссаковский вздохнул и печально улыбнулся.

   -Только она не любовная, Порфиша, она - чумная... Все пропало, дескать.

   -Ну, того не знаю, а что до часов, так там и цепочка диковинная была, - Бартенев резко поднялся, - ладно, у меня два часа сейчас свободные, давай проедемся туда да на месте и поглядим, - Порфирий уже надевал шинель.

   Корвин-Коссаковский встал. Ему до нервного трепета не хотелось возвращаться в проклятую квартиру, но он был слишком противен себе в своём вчерашнем малодушии, чтобы проявить его снова. Он молча последовал за другом, по пути безмерно восхищаясь Бартеневым: тот шёл на нечистую силу, как на вражеский редут, с полным хладнокровием и ледяным спокойствием. Арсений рядом с ним и сам приободрился.

   Истопника на этот раз не было, но тощая консьержка охотно ссудила господ ключами, была полна желания проводить их, но Бартенев с неожиданной для него генеральской вальяжностью отказался от её услуг, и они прошествовали наверх вдвоём. Ключ щелкнул в замке, Бартенев пробормотал: "С Богом!" и вошёл. Оставшись на мгновение один за дверью, Корвин-Коссаковский тайком перекрестился.