Сердце Дьявола - Руслан Белов

– Позвонила женщина и сказала, что ты просил кое-что купить из альпинистского снаряжения и через нее передать его тебе... Она так говорила, как будто бы все знала о нас с тобой, и у меня сомнений-то никаких не возникло... Договорились встретиться, я пошла и очутилась в пропахшем бензином багажнике...

– В багажнике! – сжал кулаки Баламут.

– И Веронику таким же образом выкрали... – продолжила София. – Когда ее привезли, я уже полдня в подвале сидела... К вечеру пришел мужик в защитной форме и в сапогах на шнуровке и стал бить меня ладонью по носу. Маньяк какой-то – нравилось ему смотреть, как кровь течет и одежду мою пропитывает... Ударит и смотрит... Остановится кровь – опять бьет. Потом точно так же начал Веронику бить. Перед уходом приказал нам в штормовки и брюки походные переодеться, а нашу окровавленную одежду с собой взял. Я так поняла – нужна она им была... Наверное... наверное, чтобы мертвыми нас объявить... На следующий день погрузили нас в одномоторный самолет и в Самарканд привезли – минареты голубые мы видели – и оттуда, в крытом фургоне под сеном – сюда...

София хотела еще что-то сказать, но тут сверху раздались крики. Мы задрали головы и вовремя – прямо на нас, размахивая руками и ногами, летел человек... Мы бросились врассыпную и вовремя – человек шмякнулся животом вниз на то самое место, на котором мы секунду назад стояли. Брызги крови (упавший был голым по пояс) оросили наши одежду и лица... Картина была ужасной – череп бедняги раскололся, обнажив мозги, из открытых переломов рук торчали кости...

– Это Савцилло! – придя в себя от испуга, вскричала София. – Правая рука Худосокова! Это он нас бил в подвале, а сегодня ночью хотел изнасиловать, но Худосоков сказал: "Успеешь еще..." и он отстал...

Услышав это, Баламут подскочил к трупу и начал разъяренно пинать его ногами. Мы с Бельмондо бросились к другу, оттащили в сторону и, с трудом сдерживая, стали успокаивать. Придя в себя, Николай заметил, что его кроссовки испачканы кровью обидчика жены и брезгливо отер их о траву. А мы с Борисом подошли к угловатому от побоев Савцилло и принялись его рассматривать.

– Ни черта не пойму... – пробормотал я, отнимая у Бельмондо сигарету. – Он, что, споткнулся? Или Ленчик его сбросил?

– Смотри, на спине у него какие-то странные ссадины, – сказал Борис, присев на корточки.

Действительно, чуть ниже поясницы у трупа были две свежие продольные ссадины. Мы рассматривали их несколько минут и, в конце концов, пришли к мнению, что беднягу, в самом деле, столкнули к нам посредством сильного толчка в спину каким-то или какими-то предметами.

– Вполне в духе гражданина Худосокова... – проговорил Баламут, присоединившись к нашему консилиуму. – Послал к нам провинившегося подручного для полноты натюрморта... Ну и фиг с ним! Человек ко всему привыкает, и мы привыкнем к такого рода атмосферным осадкам. А там что-нибудь придумаем... Да и хватиться нас должны... В Самарканде нас видели, в Пенджикенте видели, в Айни видели... Самый тупой сыщик нас запросто отыщет...

– Похоронить его надо... – вздохнул Бельмондо. – Завоняет а то...

Не успел он договорить, как с неба упала саперная лопатка. Подняв и осмотрев ее, Баламут сказал шепотом:

– Похоже, Худосоков нас слышит... Акустика что ли здесь такая? Сечете масть?

И, взяв с собой Бельмондо, отправился рыть могилу.

А я принялся исследовать наш крааль на предмет ртутеточения и выяснил, что ранее обнаруженный источник этого зловредного металла единственный. Я не стал пытаться как-то его осушить – ртуть весьма летучий химический элемент. Вместо этого просто поставил под скалу пустую баночку из-под кильки и, удостоверившись, что серебристые капельки падают точно в нее, отправился помогать похоронной команде.

Закопав Савцилло без траурных речей, мы прибирали свой тюремный дворик, а попросту собрали валявшиеся повсюду кости и также погребли их. Затем в противоположном водопаду его конце сложили каменную загородку, выкопали за ней ямку и назвали все это Ольгой Осиповной, то бишь уборной. При рытье ям под Савцилло и мусор мы нашли несколько полусгнивших бревен, захороненных, видимо, во времена проходки штольни (позже они пригодились для изготовления палочек и угольев для шашлыка).

Закончив субботник, мы сели ужинать разогретыми мясными консервами и ячневой кашей.

– В этой дыре Худосоков достанет нас только голодом, – сказала Ольга, протягивая мне ложку. – Мы с Софией решили, что когда кончатся продукты, первым мы съедим Баламута.

– Почему Баламута? – поинтересовался Николай.

– У Черного дети, а жена Бельмондо беременна... – пряча улыбку, ответила София.

...Ночью случилось землетрясение баллов в пять-шесть. Мы выскочили наружу, но тут же вернулись в штольню – сверху после толчков сыпались камни. Афтершоки продолжались почти всю ночь и никто не смог заснуть. "Сердце Дьявола бьется" – пошутил Баламут уже под утро.

Днем, подойдя к источнику ртути, я обнаружил, что он пересох.

– Просто-напросто землетрясение перекрыло каналы ее поступления, – предположил Бельмондо.

– Да нет, просто у нашего дьявола падает кровяное давление! – пошутил я. – Это добрый знак!

10. Что он хочет? – Все вышло на "браво". – Идея, лежавшая на дне последней бутылки.

К середине четвертого дня нашего заключения в краале стало тоскливо – тяжелые мысли посещали нас все чаще и чаще. Что хочет от нас Худосоков? Просто поиздеваться и убить? Ведь говорил он в забегаловке, что мечтает поставить пьеску-триллер со старыми друзьями, то есть нами, в главных ролях? Или наше заключение в краале как-то связано с чудодейственной силой пилюль из Волос Медеи? А может быть, Худосоков задумал что-то со временем? А путешествия в прошлое, то есть реинкарнация наоборот? Может быть, все это лишь галлюцинации, то есть Волосы Медеи просто-напросто являются галлюцигеном, похлестче мухомора и ЛСД? И тогда то, что придает нам сейчас силы – просто миф? И эти наши жизни последние, и, после того, как мы будем убиты, нас встретят не новенькие услужливые тела, а бесконечный мрак смерти?

...Не находя ответов на эти и другие вопросы, мы нервничали и, не желая ссор, избегали друг друга... Баламут доставал всех бесцельным хождением из угла в угол, я – заунывным и фальшивым пением песен Булата Окуджавы. Когда, лежа на траве, я в десятый раз пел "И в день седьмой, в какое-то мгновенье, она явилась из ночных огней...", с неба упал знак в виде записки на куске коричневого картона.

"Ящик прекрасного вина за одну прекрасную драку до качественного нокаута. Знак согласия – три зеленых свистка", – было написано на нем синим шариком.

Баламут, прочитав надпись, повеселел глазами, но мы с Бельмондо отвернулись от него и принялись трепаться – я рассказал Борису, с пеленок болевшему за киевских динамовцев, как после сакраментального гола забитого хохлами в ворота российской сборной, ночная Москва несколько минут сотрясалась криками с отчетливой слезой: "Филимонов – чмо! Чмо Филимонов!!!". Скоро Баламут, пламенный спартаковец по натуре, ввязался в нашу беседу и мы забыли о записке на картоне (или сделали вид, что забыли).

Утром следующего дня с неба упала на рога манна небесная в виде молодой самки архара и мы, уже начисто запамятовав о записке, принялись за ней, отупевшей от падения, гоняться. Догнав и освежевав, занялись приготовлением шашлыка. Когда он был готов, Коля брезгливо завертел своей палочкой перед глазами.

– Шашлык насухо – это пошло! Шашлык насухо – это издевательство над многовековыми традициями общепита на пленэре... – сказал он, наконец, и отложив палочку, уселся в позе сироты (то есть устроил поникшую голову на ладони).

– Ну, ладно, уговорил... – вздохнул Борис, бросив в кострище второй по счету шампур. – Давай, алкоголик, свисти зелеными... Морду тебе буду бить.

Они сражались минут пятнадцать. Смотреть на них было весело, выглядели они реслингистами, отчаянно колотящими друг друга бейсбольными битами или велосипедными цепями. В конце концов, Баламут картинно упал и затих. Полежав минуты две с прикрытыми глазами, он встал, отряхнулся и требовательно уставился в небо. Через некоторое время в нем появилась сине-красная полулитровая баночка из-под джина с тоником. Определив на расстоянии, что она издевательски пуста и помята, Коля рассердился и весьма профессионально пнул ее с лета подъемом ноги и банка, шмякнувшись о стену почти на трехметровой высоте, бесшумно упала в равнодушно зеленевшую траву...

Дожевав остывший уже шашлык, я подошел к месту приземления банки, поднял, посмотрел внутрь и увидел свернутую в трубочку записку.

– Табе пакет, – сказал я Коле, бросая ему банку.

Коля разрезал банку перочинным ножом (благодетель Худосоков при нашем заключении в крааль не тронул личных вещей), достал записку, прочитал ее, стараясь казаться равнодушным, затем бросил ее мне и принялся разогревать на углях свой остывший шашлык.