Цветок для ее величества - Каролин Вермаль

— Цветок! Цветок!

Во сне Мэссона охватил ужас: он вспомнил, что спрятал набросок с изображением цветка для королевы в своей бывшей каюте, и не знал, забрал ли его перед заселением Барнетта.

Ужаснувшись сцене с погибающим плотником, в панике от мысли, что мог потерять единственный рисунок с изображением цветка, Фрэнсис побрел по палубе к лестнице.

Словно из ниоткуда внезапно налетел свежий ветер, и корабль закачался из стороны в сторону. Небо потемнело, крупные дождевые капли били так быстро и сильно, что Мэссон мгновенно промок еще до того, как добрался до лестницы.

Качка корабля мешала продвигаться вперед, но Фрэнсис наконец-то добрался до низа. Он упал с последних ступеней и проехался по нижней палубе, потом увидел дверь своей бывшей каюты. Он все еще не встретил ни одной живой души. Собрав последние силы, Фрэнсис поднялся, навалился всем весом на дверь и распахнул ее.

Иллюминатор был открыт, солнечные лучи пробились сквозь плотные тучи и ослепили его. Одновременно корабль так качнулся, что молодой человек потерял равновесие, упал и ударился головой об пол.

Мэссон был не в состоянии подняться и перевалился на спину. Он попытался открыть глаза и вдруг понял, что его кошмар превратился в чистое безумие. Явление, которое он увидел, было точно неземным: на краю койки сидел ангел, на его голову из окна падал солнечный свет, божественный свет. Ангел взглянул вниз, на рисунок с изображением цветка, который держал в нежных руках.

Мэссон хотел что-то выкрикнуть, но из-за того, что язык распух, он не смог вымолвить и слова. Нёбо и глотка, казалось, слиплись. Пока Фрэнсис напрягался, ангел нежно и печально улыбнулся, потом свернул рисунок и положил в нагрудный карман Мэссона. Когда темнота вновь опустилась, молодой человек услышал в лихорадочном хаосе слова Бэнкса, сказанные им при первой встрече:

— Словно дама, что встретилась мимолетно ночью, так и здесь: не знаешь наверняка, пригрезился этот цветок или нет.

Глава 12

Октябрь 1772 года, Столовая бухта

— Столовая бухта! — раздавались крики по всему кораблю, когда Мэссон наконец проснулся.

Жар прошел. Он закрыл глаза и попытался припомнить мелкие подробности сна, но ничего не приходило в голову. А когда вспомнил о рисунке с изображением цветка для королевы, то рефлекторно схватился за нагрудный карман, где и обнаружилась бумага, целая и невредимая.

Почти все плавание от Кабо-Верде до Кейптауна он страдал от острого отравления свинцом. Выяснилось, что кок перепутал пакеты с мукой и со свинцовым порошком и высыпал все в тесто для блинов. Мэссону не повезло: он получил верхние блины в стопке, которые пеклись в последнюю очередь. Тяжелый свинцовый порошок опустился на дно посудины с тестом, поэтому Мэссон съел блины, в которых свинца оказалось больше всего.

Это была простая оплошность, но долгое выздоровление в тесноте, под палубой, вселило в Мэссона еще большую решимость безотлагательно выполнить свое задание и как можно скорее вернуться домой. После того как Фрэнсис чуть не расстался с жизнью из-за небрежности кока, ему больше не нужны были дополнительные доказательства. Он убедился в том, о чем и так уже давно подозревал: все эти так называемые приключения — для глупцов или сорвиголов.

Впервые за несколько недель он снова вышел на палубу и побледнел от свежего воздуха и крепкого ветра, который ударил ему в нос. Фрэнсис закрыл глаза, чтобы насладиться теплотой солнца, а когда открыл их, то не в силах был отвести взор от картины, которая перед ним предстала.

Вдали возвышалась могучая Столовая гора, по сравнению с которой город у ее подножия казался крошечным. С одной стороны она была обрамлена пиком Дьявола, с другой — скалой Львиная Голова; холмы, словно мускулистые руки, протянулись к кораблю, стараясь защитить его в безопасной Столовой бухте. Знаменитая плоская гора была затенена тем, что местные называли «скатертью». Речь шла о слое облаков, которые спадали вниз по утесам песчаника и постепенно растворялись, приближаясь к строениям города, которые жались у подножия горы. Рядом с крепостью, возвышающейся над взморьем, виднелся единственный пирс, выдающийся далеко в море. За ним притаился маленький город. В основном это были одноэтажные домики, расположенные в шахматном порядке. В центре высилась церковная колокольня.

Но если бы даже размеры города были в десять раз больше, провинциальная церквушка превратилась в громадный собор, а стены крепости возвели так, что они конкурировали бы с самыми большими замками Европы, все равно все выглядело бы убого в сравнении с величием и масштабностью расположившейся позади горы.

Мэссон дивился строгой упорядоченности домов, так похожих на европейские и построенных так далеко от Европы. Он не знал, что его ждет, но никак не рассчитывал увидеть город, который настолько вписывался бы в окружающий пейзаж, которому, кроме небольшой крепости на берегу, не нужно ни гигантских стен, ни зубцов или другой защиты.

От восторженного созерцания Мэссона немного отвлекли мужчины, которые собрались возле орудий и принялись их заряжать, чтобы приветствовать новый корабль традиционным салютом из двенадцати пушек.

Вскоре после этого Фрэнсис заметил дым от пушечного выстрела в крепости и только потом услышал залп.

Корабль встал на якорь, и поверхность бухты тут же заполнилась яликами и гребными шлюпками, которые только того и ждали, чтобы перевезти груз и пассажиров на твердую землю. Кроме того, подплыло множество торговцев, которые предлагали товары и стремились опустошить кошельки моряков, прежде чем те спустят жалованье в борделях и пивных.

Шум стоял оглушительный. Матросы кричали, повиснув на такелаже, торговцы чуть не дрались за лучшие места, чтобы первыми добраться до корабля. Мэссон уже побаивался, что им не удастся спустить шлюпки из-за такого столпотворения, но вдруг воцарилась торжественная тишина. Почти все одновременно отвели лодки от «Резолюшн» и образовали коридор, чтобы какое-то длинное судно могло подойти к кораблю.

В отличие от торговых суденышек, эта лодка была в безупречном состоянии. На веслах сидели индонезийские рабы, одетые в белые штаны и остроконечные плетеные шляпы. На корме лодки бриз развевал красно-бело-оранжевый флаг, посредине — черный с фирменным знаком Голландской Ост-Индской компании.

Лодка прошла вдоль борта и пришвартовалась, спустили веревочную лестницу, чтобы на палубу поднялись капитан гавани и врач Ост-Индской компании. Они хотели проверить, не привез ли корабль контрабандный груз, и убедиться, что на судне нет болезней, которые могли бы обернуться эпидемией в колонии. Мэссон удивленно заметил, как к этим двоим присоединился третий человек, что было явно против правил Ост-Индской компании: никто не должен подниматься на борт корабля или покидать его, прежде чем все не проверят.

Мужчина был примерно такого же возраста, как и Мэссон, среднего роста и телосложения. На его лице виднелся уродливый желтоватый шрам, протянувшийся от левого уха до подбородка. Мужчина носил гражданский костюм, а двое его спутников — униформу: белые штаны и темно-синие камзолы с золотыми галунами. «По качеству и стилю эта одежда могла бы подойти скорее для какого-нибудь зажиточного квартала Лондона, чем для колонии на другом конце света», — подумалось Мэссону. В отличие от двух представителей Ост-Индской компании, у которых был вид и настрой для серьезной работы, третий мужчина выглядел так, словно собрался на утреннюю прогулку.

Капитан Кук встретил его строго, по всем служебным правилам, хотя облик и манеры гостя резко контрастировали с таким обращением. После того как тот вытащил из камзола бутылку и протянул ее в качестве подарка, Кук немного смягчился. Оба прошли к капитанской каюте и дали возможность поработать начальнику порта и врачу.

Спустя несколько минут после того, как представители Голландской Ост-Индской компании покинули судно, подали сигнал о том, что все в порядке. После этого флотилия торговцев набросилась на корабль, как стая голодных чаек, дикими криками призывая моряков опустошать карманы и кошельки.

Прямо под Мэссоном пристала небольшая гребная лодчонка, которой, вопреки всем ожиданиям, удалось пробиться к кораблю. По крайней мере, Мэссон очень сомневался, что эта ветхая скорлупка теперь сможет доплыть обратно до берега, особенно когда он увидел тщедушного гребца. Тот поднял вверх обожженное солнцем морщинистое лицо и улыбнулся Фрэнсису беззубой улыбкой:

— Кровь черепахи, минхер? Vir die slange?[8]

Мэссон лишь растерянно смотрел в ответ, и тогда мужчина еще раз попытал счастья, и ни на секунду с его лица не исчезала щербатая улыбка, когда он поднимал вверх небольшой мешочек: